Подснежник

В октябре ветрено, улицы, словно качели, качают ребенка печали, кажется, мы с тобой повзрослели, хоть обратное обещали. побросало нас в этой мясорубке, во всем этом устройстве и миропорядке, смешало с осеннею гнилью, но этот октябрь удивительно хрупкий, и торчат твои лопатки так, будто режутся крылья. @ Е. Соя

Утро наступило для Гарри в четвертом часу дня. Он лениво потянулся в постели с наслаждением отдохнувшего, выспавшегося человека, поворочался, тыкаясь носом в мягкую подушку, обнимая ее и вдыхая легкий аромат свежести, исходивший от хрустящего постельного белья. Это было приятное пробуждение. Прибравшись еще ночью, точнее, утром, распрощавшись с гостями, он лихо поорудовал палочкой, наводя первозданный лоск и чистоту в своем доме, словно и не было тут дикой вакханалии всю ночь напролет. Впервые после этих своих вечеринок Гарри проснулся совершенно бодрым, трезвым, в чистой квартире, с чистым, не похмельным разумом и в абсолютном одиночестве. И было приятно — никакой грязи, никакого «голова бо-бо, во рту ка-ка» и рядом никто, по-утреннему вдруг совсем даже не приятный, не слюнявил ни его плечо, ни подушку. Гарри включил негромко музыку и, пританцовывая в журчании легкого джаза, сходил в душ, потом, смакуя, выпил кофе, намазал аккуратно мармеладом тост — ровненько, выверенно, идеально. День был солнечный и погожий, и в душе Гарри Поттера также было пронзительно светло и тихо — полный штиль. К вечеру должны были прийти Рон и Гермиона — это тоже была своего рода традиция. В Хэллоуин угар, а на следующий день уборка и после — вечер в кругу семьи. Конечно, семьи, а как иначе? Они и были его семьей. И ничего, что фактически семьей Рон и Гермиона теперь были официально друг для друга, а Гарри был просто беспутным дружком, требующим внимания и иногда — заботы. Они были напоминанием для него, что бывает вот так — один раз и на всю жизнь, по-настоящему, крепко, дружно, счастливо, в одну сторону глядя. Гарри было отрадно за Рона и Гермиону, за их нерушимый союз, за их любовь, такую простую и правильную. Они встречались теперь не часто, но в праздники — всегда. Рождество в кругу семьи для Гарри всегда означало в кругу семьи Уизли. Дни рождения, Новый год, ну, и Хэллоуин, конечно. Готовить Гарри не умел, но не тревожился об угощении, так как знал, что Гермиона принесет с собой чего-нибудь домашнего. Так что он просто выложил фрукты в красивое блюдо, откупорил пару бутылок вина и насыпал в большую миску разных сладостей, оставшихся со вчерашнего дня, — к ним так никто и не притронулся, конечно же. В ожидании друзей он растянулся на диване и, как давно уже и собирался, стал пролистывать один из альбомов с фотографиями. Дни детства и юности замелькали перед его глазами. Школа, ученики, редко где на фото мелькали преподаватели. Гермиона с копной непослушных волос и сияющий огнем Рон. Любимая "Молния" Гарри, любовно сфотографированная отдельно, и он сам, уже сидящий на ней верхом, радостный, счастливый. Невилл, сидящий на скамейке, задумчивый, явно повторяющий про себя какое-то заклинание, и тут же портрет Джинни и Луны. Он вообще много снимал тогда — увлекся, отвлекаясь так от тревог. Он листал альбом медленно, страница за страницей, улыбаясь знакомым лицам и пейзажам, немного скучая по всем сразу, по тем временам — там будто и воздух был чище, и вода слаще, и мысли яснее — все было проще и понятнее, что ли... Взгляд его дрогнул. На одной из фотографий, где он запечатлел обнимающихся близнецов Уизли в квиддичной форме, довольных, явно торжествующих, на заднем плане, повернувшись в сторону камеры, вполоборота стоял Малфой. Злой как мантикора, растрепанный, румяный, глаза сощурены — презрительный, едкий... "Да-а-а, ты очень злой, Драко..." Дальше Гарри листал альбом уже быстрее, пропуская портретные фото, и выискивал только общие снимки, разглядывал задние планы и пару раз натыкался на искомый профиль или спину, реже — лицо. И что-то вздрагивало каждый раз внутри, дергало, подталкивая искать еще, вглядываться, рассматривать хорошенько все детали, ловить что-нибудь новое... Всегда прямой, всегда опрятный, а если камера выхватывала вдруг взгляд, то всегда злой, презрительный, пронзающий, как тонкий стилет... Драко! В дверь постучали. Неожиданно для него самого сердце бухнуло в ребра так сильно, что он дернулся, как от испуга. — Ребята пришли, — сам себе успокаивающе сказал Гарри и пошел открывать. — Сладость или гадость?! — специально в один голос закричали Рон и Гермиона и ввалились в лофт, обнимая его с двух сторон и сильно стискивая. Зашумели вопросами, зашелестели одеждой, захрустели пакетами, принесенными с собой. Заблестела фольга, в которую Гермиона бережно завернула еще теплое домашнее блюдо. — Нет, ну ты представляешь?! Жульен! —возмущенно смеялся Рон. — Я сразу ей сказал, что есть это не буду. Это вообще не еда — там даже мяса нет! — Это очень вкусно, Рон, — строго защищалась Гермиона, — если тебе так уж необходимо набить желудок мясом, можешь себе отдельно что-нибудь приготовить. — Я люблю жульен, — вступился за подругу Гарри, целуя ее в висок, — спасибо. У меня тут фрукты и вино. — Ты такой бодрый сегодня, — удивилась Гермиона, явно намекая на все их прежние приходы, когда Гарри был вялый, в полном раздрае множил окурки и без конца выстанывал свое похмелье вслух. — Да, я в этот раз был сдержан, — уклончиво ответил Гарри, усаживаясь с тарелкой теплого, вкусно пахнущего сливками жульена. — О, у тебя тут фотографии?! — обрадовалась Гермиона. — Рон, идем, смотри-ка что тут! —позвала она мужа и раскрыла первый, самый толстый из альбомов. — Смотри, нет, ты только посмотри на эти волосы! — ткнула она пальцем в свое изображение. — Ужас какой! — засмеялась она, поднимая ноги на диван и устраиваясь у Гарри под боком. — О, тут Дин есть и Луна, — разглядывал Рон, — смотри, а это ты после экзамена. Ну и вид! — ткнул он пальцем в хмурое лицо Гарри на очередном фото. Гарри ловко цеплял вилкой вкуснейшие грибы, запивал их вином и с удовольствием смеялся вместе с друзьями над их общим школьным прошлым, забавным видом и вспоминал какие-то истории. Долистав до конца, Гермиона спросила: — А есть еще? Ты же много снимал тогда. Гарри отставил тарелку на стол. — В кладовке еще куча и альбомов, и просто в конвертах. Сейчас принесу, — он встал с дивана, — Рон, принеси еще красного, — попросил он на ходу. Кладовая была забита старыми вещами. Куча всякого хлама, по сути уже не нужного, но выбросить который не поднималась рука. Коробки с фотографиями на самом верху, старая метла и пара школьных мантий, книги, записи, плюшевый заяц, подаренный Луной, и вязаные свитера миссис Уизли. Дорогие сердцу безделицы, сентиментальный скарб прошлого, которому не нашлось места в его настоящем. Взметнувшееся облако пыли заставило его громко чихнуть, когда он доставал большую коробку, вместившую в себя столько добрых лет и лиц. — Брось, это не неуважение! Просто я не люблю грибы, и все, — услышал Гарри нежно оправдывающийся голос Рона, когда вышел из кладовки. — Гарри, я заказал пиццу. Не могу это есть, — улыбнулся он, взглядом указывая на блюдо с жульеном. — Пиццу?! — замер в середине комнаты Гарри, и коробка в его руках неловко дернулась. — Да, у тебя там рекламка валялась. Я заказал две на всякий случай, тем более у них там акция вроде, — рассказывал ничего не значащую ерунду Рон и начал вновь листать альбом, не замечая, как быстро забегали глаза Гарри, как с силой сжал он коробку в руках и судорожно сглотнул. Ему вдруг совершено точно стало ясно, что он не хочет, чтобы друзья встретились с Драко. Он понимал, что это глупо, ничего они бы не сделали и не сказали. Было глупо даже то, что он до сих пор не рассказал им о том, что встретил так неожиданно их общего знакомого, пусть и опального, но все же. Не хотел он этим делиться! Словно Драко был его тайной, только его секретом, только его! "Может, еще и не он приедет, — подумал Гарри, — должен же быть у него выходной когда-нибудь?!" Но что-то подсказывало, что приедет именно Малфой. И это будет странно и неловко. Рон будет язвить, захочет поглумиться, как и он сам, в общем-то. Гермиона, скорее всего, будет холодно-вежлива, может, и не заинтересуется, а может и подколоть, ведь ей тоже часто доставалось в прошлом от злоязычного Малфоя. "Нет! Нельзя, чтобы они встретились. Не хочу. Не хочу". Чего не хотел? Чтобы обидели? Смешно. Чтобы не высмеяли, не унизили? А сам-то? Нет. Это что-то другое. Собственническое, темное, густое. Желание оставить только себе. Самому смеяться, самому ранить, унизить и самому же... утешить? Гарри поставил коробку с фотографиями на стол и разлил по бокалам вино. Времени оставалось немного — обычно между звонком в пиццерию и приездом доставщика проходило не больше тридцати минут. Успокоиться. И не выдать своего волнения. Он просто сам откроет, и все. Это же его дом. — А-а-а, смотри! Это же ты и Дин в тот день, когда первый раз сходили в Хогсмид, — посмеялась Гермиона. Гарри потянулся посмотреть снимок и задел ее руку, в которой она держала бокал с вином. Алая темная жидкость пролилась на его рубаху, заливая серую ткань по всей груди. — Прости... — засуетилась Гермиона и потянулась за салфеткой. — Ничего, — Гарри стал стягивать рубашку, чтобы просто сменить ее на чистую, и в этот момент в дверь постучали. Звук был как всегда тихим и вкрадчивым, но Гарри аж подпрыгнул. — Я открою! — слишком громко оповестил он и, кинув скомканную рубаху в Рона, быстро пошел к двери. — Давай я! — хотел было встать Рон. — Не, ты еще расплатиться захочешь, а ты же гость! — парировал на ходу Гарри. — Сиди. Он приоткрыл входную дверь и выскользнул в коридор, чуть ли не снося при этом Малфоя с двумя пиццами в руках. — Ты чего?! — резко отпрянул Драко. — Тш-ш-ш, — цыкнул на него Гарри и выхватил у того из рук пиццы, — гости, — тихо сказал он, — Рон и Гермиона, — уточнил он, будто это все объясняло. Малфой приподнял бровь и окинул его взглядом. Голый торс с подтеками вина на мощной груди, родинка над правым соском, поджарый живот, густая поросль темных волос от пупка уходила под кромку джинсов. Напряженные руки, сжимающие пиццу, и тревога в глазах. Гарри порылся в кармане и протянул Малфою деньги, явно больше, чем надо. — Иди давай, — тихо произнес он, пятясь к двери. — Какая забота, батюшки! — ехидно протянул Драко, тут же поняв, в чем дело. Сволочь догадливая! — Проваливай, говорю. Чего уставился? — зло бросил Гарри, неуютно ежась от сквозняка и хищного взгляда Малфоя. — Чего вылупился-то? Нравлюсь? — гаденько улыбнулся он, поймав взгляд Драко на своей вздымающейся от странного волнения груди. Драко тут же закатил глаза и изобразил пальцами рвотный рефлекс. — Как всегда самомнение бьет ключом и все по тупой башке! — скривился он. — Святой Поттер стал сладеньким Поттером, — дернул он брезгливо уголком губ, но продолжал рассматривать атлетичное тело Гарри, сухие мышцы, гладкую кожу, россыпь родинок, волосы, шею, рельеф груди, кубики пресса. Его лицо. Зеленые глаза, метавшие молнии, разве что не малахитовые лучи Авады, линия челюсти, узкие губы, высокие скулы — и снова вниз к груди, животу, к узким бедрам. Кончики пальцев Драко покалывало, в горле пересохло. — Меня сейчас вырвет, — злобно бросил он и, резко развернувшись к лифту, быстро ушел, не дав увидеть Поттеру свое смятение, заалевших щек, сухих губ, горящих глаз. Чертов Поттер! Теперь понятно, чего к нему все липли, словно мёдом намазано. Именно что мёдом. Весь он был медовый, золотой, опаливший Драко собой, вызвавший голод, горячее жжение в паху и в мыслях, череду невероятно непристойных картинок, где Драко округлым, медленным движением обводил языком каждую темную родинку на золотой груди. Кусал остро и больно маленькие горошинки сосков, сжимал с силой узкие бедра, вцепившись в тазовые косточки и притягивая к себе, горячего, томного, сильного... Драко посмотрел на свое отражение в зеркале лифта. "Да уж! Очнись! С доплатой ты там не нужен. Глянь на себя, — одни кости, синяки под глазами, лохмы, спутанные в разные стороны, торчат из-под идиотской кепки", — он с досадой сдернул с головы ненавистную бейсболку и, с силой сжав ее в кулаке, ткнулся в зеркало лбом, будто желая выбить из головы неуместные мысли. — По-о-отте-е-ер...