Подснежник

Надменный, как юноша, лирик Вошел, не стучася, в мой дом И просто заметил, что в мире Я должен грустить лишь о нем. С капризной ужимкой захлопнул Открытую книгу мою, Туфлей лакированной топнул, Едва проронив: «Не люблю». Как смел он так пахнуть духами! Так дерзко перстнями играть! Как смел он засыпать цветами Мой письменный стол и кровать! Я из дому вышел со злостью, Но он увязался за мной. Стучит изумительной тростью По звонким камням мостовой. И стал я с тех пор сумасшедшим. Не смею вернуться в свой дом И все говорю о пришедшем Бесстыдным его языком. @ Н. Гумилев

Тихим вечером, возвращаясь с работы по опустевшим, словно замершим после праздника улицам, Драко шел своим обычным теперь маршрутом. После смены он всегда заходил в супермаркет, покупал себе что-нибудь на ужин, а потом по дороге заходил в книжную лавку. И всегда хотя бы пятнадцать-двадцать минут, даже если и не собирался ничего покупать, ходил там меж книжных рядов и стеллажей. В успокаивающей шелестящей тишине он скользил взглядом по незнакомым именам на корешках книг, дотрагиваясь иногда пальцами до красивых обложек. В книжной лавке темп всегда был медленнее, чем за ее пределами. Посетителей и так было немного, а по вечерам, когда туда приходил Драко, так и вообще почти никого. Ему нравился неспешный ход времени в этом месте. Никто никуда не бежал, не суетился, не кричал. Так странно, если учесть тот факт, что стоило лишь раскрыть входную дверь с подвешенным на ней дребезжащим колокольчиком, как тут же начинался вихрь, гам, шум, такси, вспышки — пульс города, нескончаемый драйв Сохо. Он не любил этот район. Ему не нравились эти натужные, пафосные праздность, яркость и распущенность. Возможно ли, что это его нынешнее положение так повлияло на его восприятие окружающей действительности? Ведь раньше и он не чужд был тех же самых развлечений, вечеринок, вереницы сплетенных из ничего-не-деланья дней. Роскошь его детства — великосветская томность во всем. Серебряный завтрак, плавно перетекающий, как Бордо из кувшина в кубок с фамильной змеей на ободке, в обед. Прогулки по саду, нежный плеск фонтана с рыбками и украдкой, за розовым кустом, подаренный садовнику поцелуй. Мерлин! Да что понимали эти магглы в настоящей роскоши и беспечности. В струящемся шелке тихих красивых дней, в этом кружеве тончайшем из скрипок и изящно сложенных одна за другую щиколоток настоящих леди и истинных лордов. Что знали они о ценности крови и значении породы в каждом жесте, в каждом слове. Строгость отца, нежная сила матери, веками отточенные движения и разговоры. А тут... Суета, тлен. Однодневный угар мотыльков, хаотично летящих от одного бара к другому, мечущихся от одной тут же выброшенной диковинки к другой. Бессвязная вереница тел и глупых интриг. Все нараспашку, все наружу. Ничего сокровенного, а значит, и по-настоящему стоящего! Чувства и чувственность были обесценены. Деньги, голые тела, пафос, блестки и поверхностная красота повсеместного глянца, заставляющего этих несчастных людишек ненавидеть собственные же тела и подгонять себя под кем-то выдуманный стандарт. Убожество. Не было в этом ничего красивого, ничего изящного, ничего цельного. Мартышки. Драко воротило от этой показухи и глупости. На что они тратили свои средства и жизни, свою молодость? Что это все несло в себе? Сплошной пшик! День за днем, вечер за вечером он наблюдал, как бархатные лебеди Сохо прожигают свои души и сердца, занимаются саморастлением и мучаются от скуки и жажды, но не могут утолить и сотой доли своих потребностей. Их пустые, расширенные наркотиками зрачки, натужный смех, изогнутые пустой надменностью губы, одинаковые шикарные костюмы, а под ними одинаковые тела — для чего все это, для кого? Пустота. Ему было их даже жаль — все это было так безвкусно, так разрушительно и убого. Но главное, глядя на это неоновый мир, Драко понял, что он не просто далек от всего этого, а что вся эта бутафорская карнавальная жизнь его огорчает. И через это огорчение и новое знание о себе, как об уже взрослом человеке, он с пронзительной ясностью стал понимать, чего он сам хотел в этой жизни. К чему стремился. Нет, теперь он никогда не стал бы размениваться на всю эту звенящую побрякушками, удушливую пустоту светского бытия. Теперь, ощутив в себе силы, преодолев свое собственное чудовище, он точно знал, что способен на многое. Пропустив через себя, через свое сердце, гнев поражения и разочарования, боль утраты, унижения, отвратительную бедность и грязь помыслов, выйдя из всего этого новым, сильным, уверенным в том, что достоин лучшего для себя, для своей семьи, он хотел жить. Жить по-настоящему. Хотел найти свое место в огромном мире, полном возможностей, и преуспеть в нем. Но не для того, чтобы иметь возможность погрязнуть в низменных утехах. Нет, он хотел оставить след. Хотел, чтобы им гордились мать и память предков. Очистить свое имя, обеспечить матери покой, создать семью — новую ветвь, от которой пойдет твердое, закаленное его испытаниями, потомство, которое будет достойным продолжением его самого. Быть нужным, полезным, благополучным и любимым. Да, этого он хотел. Учиться, честно работать, никогда больше не прятать глаз и сильных рук и ими же в конце дня обнимать, ласкать кого-то одного, кого-то преданного, единственного, настоящего спутника, помощника — свою вторую половину. Идти вместе в одном направлении, минуя мрак и черноту. Он пережил страшнейшие события в своей жизни, испытал столько страха и боли и смог выйти из всего этого, словно пройдя обряд очищения, и теперь осталось только немного потерпеть, отдать долг закону и обществу, вытерпеть все, выстоять и вернуться в свой мир. Начать все с нуля, с чистого листа, достойным волшебником, умным мужчиной, любящим сыном и открытым для истинного чувства возлюбленным. В такие моменты самолюбивых, упоительных мыслей Драко часто сравнивал себя с Поттером. С тем, как странно распорядилась их жизнями судьба, как все в итоге обернулось. Герой и умница, тихоня и надежда всех угнетенных стал темным жеребчиком, прогнил до костей, самозабвенно разрушил своими же руками свое будущее и прошлое, свое светлое имя и образ. И трусливый Малфой — ни на что не годный недоПожиратель — пережил все, выстоял, победил в себе темноту, своего персонального Волдеморта и теперь был чище во сто крат... Невыносимый Поттер! Что сотворил с собой этот жалкий полукровка?! Ведь он мог стать кем угодно, изменить мир, встать во главе магического общества, улучшить его. Он был так светел, прям и горд, так отважен и силен... И от того, во что он превратился теперь, хотелось плеваться кровью! Придурок! Хотелось ненавидеть его еще сильнее, чем когда-то в детстве, презирать, высмеивать и, Мерлин видит, теперь вполне заслуженно. Глупец разменял всю свою мощь и силу, все свое богатство и красоту на сиюминутные развлечения, на баб и угар, на ничего не несущую в себе страсть тела и его ублажение. Мысли о Поттере всегда заканчивались для Драко мерзким, кислым послевкусием, от которого почти сводило скулы. Пустоголовый баран! Ничтожный паяц. Он расписался сам под всеми прозвищами и ругательствами в свой адрес от первого дня их знакомства... Но сегодня... Пока Драко ходил неспешно между рядами приятно пахнущих бумагой и чернилами книг, вдыхая запах чужих историй и рассуждений, мудрости поколений и бесконечных легенд о великой любви, сегодня Драко не смог думать о Поттере как обычно, и всему виной была эта их последняя встреча. Какого черта он так странно себя вел?! Что это было? Всплеск былого благородства? Ведь Драко сразу раскусил его. Понял, что тот не хотел, чтобы его драгоценные Рон и Гермиона встретились с ним, с Драко. Ведь ясно же как белый день, чем бы окончилась эта встреча. Но Поттер выбежал на лестницу почти голый, шептал, шипел, почти не язвил и гнал его, гнал скорее от неминуемых насмешек и подколок, от презрения и едких замечаний... Что это? Забота? Вдруг проснувшаяся порядочность? А этот бегающий взгляд, да еще та нелепая улыбка на улице. Словно они друзья, словно он его берег, будто это не он каждый раз старался ударить побольнее, высмеять, надломить. И вот теперь... Поттер сунул ему тогда на лестнице сумму, равную почти его месячной зарплате. Что это? Милостыня? Не похоже. Неужто сострадание проснулось? Но нет, шипел же как змея и гадко так улыбался, и это его "Нравлюсь?" "О боже!!! Да! Да, блядь, нравишься! И это просто бред! Ты жестокий, противный, двуличный наркот и алкаш, гребаный слащавый плебей, сующий член во все, что движется. Ты развеял по ветру все, что в тебе было привлекательного, превратив себя в пустышку, в обычную, алчную до удовольствий дешевку... Ты не можешь... Не можешь..." Драко взял с полки первую попавшуюся книгу и раскрыл ее в середине. "Я не знал тебя до этого дня, не знал твоего горького сердца и печали твоих глаз. Я увидел в тебе себя. Свои собственные страхи, раны и боль... и я полюбил тебя. Тебя одного! Потому что ты — отрешенное, искаженное, кривое зеркало моей души. И я люблю тебя такого, потому что ты — это я, просто забыл об этом". Драко захлопнул книгу и прикрыл глаза. Эта улыбка... Тусклое октябрьское солнце, и нелепый взмах руки с зажатым стаканчиком. Радость в глазах и недоумение. Быстро, воровато, скомканно сунутые в руку деньги. — Иди, иди же отсюда, ну... — и плечи подрагивали, — скорее, проваливай! Проваливай! И в глазах яростное: "Не хочу, чтобы тебе было больно, не хочу!" — а вслух гаденькое: "Нравлюсь?" — Да, черт! — распахнул глаза Драко. — Да, нравишься, идиот, нравишься, даже такой... такой... только такой. Тонкий, ломкий наст снега в темных рытвинах и неглубоких провалах и первый луч теплого, долгожданного весеннего солнца чистого, словно умытого после долгой, долгой, бесконечно долгой зимы. Этот луч, игриво мигая, полоснул по твердому холодному покрову, освещая в утреннем молочном мареве первый хрупкий подснежник, едва-едва пробившийся через острую корку нежным белым цветком. Драко дотронулся ладонью до своей груди... Подснежник.