Подснежник

Коли ищешь, стало быть и найдётся. Путь-дорога долгою лентой вьётся по пыли да копоти, по руинам. Ты не первый вышел к воротам Рима, ожидая роскоши идеала, а увидел пепел и вонь пожара. Ты не первый выл и копал могилы для мечты, для веры и для любимых, для осколков чести и для проклятий. И ладонь скользила на рукояти; сколько сталь испила огня и крови... Ты не первый выковал из агоний для души хребет.. @ Orbit без сахара

В тот вечер, проведенный с друзьями, захлопнув дверь за Малфоем, Гарри был сам не свой. Да, он продолжал листать с Роном и Гермионой альбомы, смаковал пиццу и пил вино, пил много. И с каждым глотком, с каждой перевернутой страницей альбома настроение его все улучшалось. Он громко смеялся, шутил, улыбался так широко, что сводило скулы, и не мог остановиться. Он включил погромче музыку и съел весь шоколад из того, что остался после Хэллоуина. Он тыкал пальцем в фотографии и в бок Рона и, наткнувшись вновь на снимок, на заднем плане которого виднелся силуэт Малфоя, крикнул: — Смотрите, Малфой! И они стали говорить о Драко, вспоминать его гадкие поступки и детское вредительство, и Гарри не мог перестать улыбаться. Его распирало изнутри, словно он проглотил воздушный шар. Щеки от вина горели, ноги будто приплясывали сами собой, его потряхивало над диваном, и он с улыбкой слушал, как его друзья вслух произносят: — А помнишь, хорек... — А тогда ты еще Малфою... И улыбался, улыбался... Ему хотелось слышать именно это, словно бы он хотел на самом деле поговорить о Малфое, посмотреть именно те фотографии, вспомнить именно те моменты. Бокал за бокалом он кружил возле друзей, болтал о школе и учителях, но все время то и дело сворачивал разговор к Малфою. Гарри хотелось послушать о нем, пусть и неприятные вещи, пусть горькие обрывки памяти не самых счастливых дней, но слышать его имя, слышать и улыбаться. Напился. Напился вдрызг. Так, что Гермиона и Рон тащили его до постели, сбитые с толку таким всплеском истеричной радости и возбуждения. Они укрыли его одеялом, распахнули окно, впуская свежий воздух, чуть прибрались, складывая фотографии и собирая посуду. Чиркнув записку с благодарностью за приятный вечер и пожеланиями бодрого пробуждения, Рон и Гермиона ушли, так и не поняв этой странной перемены, так и не раскрыв ее причины. Впрочем, и сам Гарри вряд ли смог бы объяснить свое лихорадочное веселье, свой смех, кружение и внезапный хмель. Гарри снилось что-то волнующее, неуловимое, словно льняной подол платья самой нежной расцветки, поддуваемый ветром, мелькал в поле цветов. Что-то теплое было в этом сне, зовущее его к себе, к себе в ласковые руки. Ничего четкого, ничего конкретного, только чувство томления, приятной неги вокруг. Он шел по траве, ощущая почему-то голыми ступнями приятный холодок и утреннюю влагу. И этот холодок был отрадой его разгоряченному телу. Было жарко. Ни краешка тени, палящее солнце жгло его кожу на обнаженном торсе, но он не спешил укрыться от зноя, он знал, что впереди его ждет желанная прохлада, звук ручья. И мелькающая белая ткань вилась, кружила, не давая себя разглядеть, понять, уловить, схватить за край этот мягкий лён. Гарри протянул руку, пытаясь развеять молочное марево, рассмотреть укутанный в белое силуэт, позвать его, прикоснуться, унять жар, растворяясь в прохладе... Он протянул руку, но схватил лишь воздух, дуновение ветра. Впереди ничего не было. Гарри разжал свою пустую скорбную ладонь... На ней мягким тонким изгибом, загадочной запятой лежал крохотный подснежник... Пару дней Гарри метался по своему лофту, как кот, переевший дикой мяты. Охватившее его волнение бросало его по квартире от бара к дивану, он то выходил на балкон и замирал, вглядываясь в пустое беззвездное городское небо, то начинал перебирать старые вещи. Тут же бросал это занятие и вновь шел к бару и, прихватив целую бутылку сладкого вермута, садился смотреть бессмысленную романтическую мелодраму. И, боже, как же ему нравились эти нелепые сюжеты, как они плавно вместе с вермутом растекались по венам. Как же он смеялся и грустил с этими героями голливудских сказок, курил и вновь шел на балкон и смотрел, смотрел в черное огромное небо, выдыхая белые струи дыма. Он не мог себя понять. Мысль бежала от него. К концу второго дня этого эмоционального буйства он устал от постоянного внутреннего дрожания, от этой непонятной радости и желания обниматься с подушкой. Он хотел уже сбросить с себя этот непонятный морок, эти сковавшие его разум цепи вспыхнувшего трепета перед чем-то, чему он не мог и не хотел, не смел подобрать слова. Нужно было отбросить эту чушь, выдернуть ее из себя, как лишнее и мешающее дышать. Вдохнуть вновь полной грудью воздух порочного Сохо. Перестать чувствовать это томление, эту светлую тоску по чему-то небывалому, ненужному, совершенно ему не свойственному. Вырвать из себя эту саднящую нежность, вырвать кусками! Это не он, не он, не для него все эти тошнотворные лирические спазмы. Он устал за эти три дня чувствовать безысходность, чувствовать бурю внутри себя, готовую вот-вот вырваться из него невнятным стоном, просящим, зовущим... Гарри резко встал, зло зыркнув на свое отражение в зеркале. Он в несколько длинных глотков ополовинил бутылку джина и, чуть шатнувшись, пошел к гардеробной. Черные узкие джинсы, черная водолазка, черный карандаш для глаз, капля Demon noir и кожаная куртка. Вот он — настоящий. Гарри хищно улыбнулся своему отражению. Город ждет... Он был уже сильно пьян, когда приехал в знакомый популярный клуб. Всполохи неона, бит, крики, пестрые наряды, больше обнажающие тела, чем укрывающие их. Его втянуло в водоворот хмельного веселья и утех. Жадные взгляды ласкали с первой же минуты его появления, и Гарри с готовностью позволил скользить похотливым взглядам по своему телу. Он влился в тесноту горячих накаченных торсов и крепких рук, растворяясь в музыке и трении разгоряченных тел. Сладкий, душный воздух-дым, низкие басы, в ушах сплошной гул. Его руки уже скользили по чьей-то обнаженной груди, чувствуя, как перекатываются под пальцами мышцы. Со всех сторон к нему тянулись руки, он чувствовал их везде: на спине, на бедрах. Скольжение — жаркое, нетерпеливое. Гарри впился в чьи-то губы, чувствуя ответный жар и чужое возбуждение, одновременно он ощутил касание губ к своей шее сзади и настойчивое поглаживание бедер. Он откинул голову назад, целуя еще один жадный, терпкий рот. — Идем, — услышал он хриплый голос у самого уха и позволил утянуть себя с танцпола за руку. Уже в машине, несущейся сквозь синюю, вечно не спящую ночь, на заднем сиденье он вскользь разглядел темноволосую длинноногую девушку, с небывалым энтузиазмом сосущую его член, и юношу, на которого Гарри откинулся спиной и который страстно целовал его шею и терся о него своим стояком. На секунду оторвавшись от губ Гарри, парень вложил в его рот маленькую яркую таблетку и тут же вновь стал охаживать его губы, словно голодный пес, постанывая и покусывая тонкую мягкую нить. Они ввалились в какую-то квартиру неразделимым клубком тел. Одежда с треском рвалась и летела на пол. Гарри чувствовал, как скользят чужие губы по шее, по груди, по животу, как сзади оттягивают его за волосы и жадно, голодно целуют. Вновь сладкий жар в паху и стон — его собственный, громкий, протяжный: — Вот так. Медленно. Да-а-а... Вдруг на задворках сознания мелькнуло что-то... Светлая белая ткань, нежный трепет, ветер, мягкая улыбка, злой взгляд... "Нравлюсь?" "Нет". Задыхаясь, он отстранился и, чуть качнувшись, почти на ощупь нашел на столе бутылку, припал к ней, заставляя свои мысли гореть, гореть в спиртовом огне. На кожаной кушетке его неизвестный спутник уже во всю драл ту самую темноволосую девицу, изгибающуюся под ним, распластанную на спине с широко разведенными коленями, словно препарированная лягушка на лабораторном столе. Гарри отбросил в сторону полупустую бутылку. Шатнувшись, он подошел ближе и грубо схватил парня за ритмично двигающиеся ягодицы. — Не останавливайся, — прохрипел Поттер. Чуть смочив пальцы, он провел ладонью между бедер парня, огладил вход и, опираясь коленом о кушетку, резко вошел, натягивая содрогающееся тело юноши на себя до упора, наваливаясь на него всей тяжестью, вбиваясь в его жаркую узость. Мутные серые стены пошатнулись. Он резко входил в твердое тело, нащупывая рукой под собой грудь кричащей девицы, видя ее закатившиеся глаза, сжал большой темный сосок, наверное, до боли. — Да... блядь... Да... — вздрагивало под ним тело парня. Гарри почувствовал укус — юноша вгрызался в его локоть, запрокинув искаженное безумной похотью лицо, капли слюны стекали у него из уголка рта, текли по руке Гарри. — Не могу... Не могу больше... — кричал Гарри или этот парень. Бешеный ритм бедер Гарри отдавался толчками во вдавленной в кушетку двумя телами сверху девице. Гарри уткнулся лицом между лопаток парня. "Не видеть... не видеть… Если не видеть тебя..." — Еще, еще... — хрипела под ним девица. "Не слышать… не слышать... Если не твой голос..." — Да, боже, да-а-а... "К черту все это! К черту! Мне плевать, что будет! Плевать!" — Сильней, сильней... Ну же... — Гарри с размахом выходил почти целиком и вновь въезжал в уже разработанное, горячее нутро, царапал узкие белые бедра, ударял по ним ладонью, разнося по стенам эхом хлопки, всхлипы, стенания. Он ревел как животное, кончая и заливая потную спину парня. Вот он — настоящий. Он и есть животное. Ему ничего не надо, кроме этого. Ничего. Он сильно хлопнул девицу по ляжке и провел влажно и широко языком по напряженным ягодицам юноши, все еще вздрагивающим в спазмах оргазма. Их тела, их жар горячей преисподней. И Гарри лизал их, как сочный плод, вгрызался как зверь. "Вырвать тебя клочками, выдрать зубами. Не думать... Не думать..." Гарри чувствовал себя обессиленным, опустошенным. Его мутило от алкоголя, в глазах рябило, губы саднили. Он тихо и очень быстро собрался и, не сказав ни слова, ушел. В машине было душно, его тошнило, голова кружилась. Он открыл окно и вместе с воздухом и мелькающими витринами ловил забвение, безмыслие, остановку сердца и крови в остывших жилах. Но, прикрыв глаза, тут же слышал, как хлопают крыльями стаи невиданных белоснежных птиц, шуршание перьев и хлестание льняного подола.... Белая ткань опускалась на глаза. Неуловимая, мягкая, легчайшая — как те самые перья. И сквозь запах дыма сигарет, марихуаны, джина, секса, смазки, пота, сухого асфальта и кожи сидений... Легкий, тонкий звон, щекочущий ноздри и вновь сжимающий сердце... слетевший с льняного подола Подснежник.