Подснежник

мы с тобой сыграли в города. ты уехал в свой, я в свой. сыграли по-взрослому, навсегда. думали, всё уляжется. по ночам слышишь вой? не крестись....тебе не кажется @ Евгений Соя

Гарри стоял, все так же уткнувшись в дверь, не дыша, не чувствуя своих рук, не чувствуя тела вообще — только холодная, чуть шершавая деревянная поверхность входной двери. Только она. Все остальное померкло, словно кто-то предупредительно выключил свет везде — и снаружи, и у Гарри внутри. Опустил занавес, отыграв нелепый спектакль, и премьерный зал теперь тих и пуст. Только одна забытая декорация и осталась — поблекший кусок гипса, замерший посреди авансцены. Невзрачный, неровный, абсолютно заброшенный и полый. Выжженное поле, бескрайний, спутанный ветром простор души Гарри затих в безвременье. — Ты мне противен, — дрожали губы, вновь и вновь повторяя ужасающие, приговорившие его слова, — ты мне противен, — безжалостно слетали они пеплом с искаженных губ, — ты — пустышка. Ты — пшик. Ты — дешевка. Ярость, презрение. Столько презрения и боли было в глазах Драко... Эта боль, эта боль, такая же, как и его собственная, плескалась на самом дне тревожных, незнакомых, совсем незнакомых глаз. И только она и воспоминание о ней не давали сейчас Гарри окончательно сойти с ума, сползти по поверхности налипшим сгустком всей этой ироничной нелепости. Эта боль — чужая, но такая понятная, знакомая до самой последней колкой крупицы. Она одна, вопреки всей тщетности, давала тлеть, словно затухающим в костре углям, теплящейся надежде. Гарри с усилием отстранился от двери и качаясь, будто в хмелю, прошел в комнату, попутно отмечая на стойке брошенную красную, словно точка прибытия на карте, кепку. Он дернул балконную дверь и вылетел на морозный воздух. С минуту пытался просто дышать, просто вспомнить, как это — набрать полные легкие воздуха и выдохнуть стылый белый пар. Он вцепился в холодные белые перила, сжал их пальцами и свел до скрипа челюсть. — Ы-Ы-ы-ы-ы!!! — выл он в улицу сквозь сжатые зубы, в мороз, в открытое темное небо, в пустой город бездушный и чужой. В это место, которое точно оставил бог на растерзание демонам, и сам он, Гарри — один из них. Черный алчный гремучий змей, попытавшийся овить стройный стан недоступного счастья. Того, о котором и не мечтал, не знал, не звал, не хотел, но почувствовал тонкий аромат нежности, возможно, впервые отличив его от всех остальных, бурлящих густой дурно-пахнущей кашей. Он, словно голодный ракшас, возжелал и для себя чуточку чистоты, каплю... Господи, да любви... наверное. Произносить-то это даже тошно. Не складывались губы в это слово, не имели на это права. "Я пил из тысячи рек, но не смог утолить своей жажды"*. И вдруг, стоило ему лишь коснуться один раз, дотронуться, словно в мареве, преодолевая туман и россыпь вмиг разлетевшихся искр, провести рукой, едва ощущая ткань одежды и твердость мышц под ней, он и не понял, что произошло, как он оказался рядом, как припал к его коже. Слова сами вылетали изо рта. Пустые, грязные слова, совсем не те, что метались в его звенящей голове. Через темный оскал ракшаса проталкивал он свой порок, свою жажду, свой привычный яд. Он остервенело целовал соленую кожу на загривке, острый позвонок, торчащий грешным камушком из-под ворота одежды. Он водил губами по этой коже и понимал, что никогда, никогда до этого он никого не целовал, не скользил так сладострастно губами, вжимаясь до исступления. И подлый ракшас зверел внутри него, рычал, плел свою вязь губительных фраз и рвался наружу, желая вкусить свежесть лотоса. Он сжимал своей когтистой лапой плоть, источал каплями слюну и в забытьи не заметил, как нацелил в его грудь свой лук лучезарный Кама, как пробил её беззвучно и безошибочно, пронзая золотым наконечником. — А-а-а-а!!! — кричал Гарри, перевешиваясь через ограду балкона, и выл в нем, издыхая, демон, истекал последними бурыми каплями. Выл ракшас, выл Гарри, уничтоженный эхом слов, слетающих с губ-цветов, — Ты. Мне. Противен... Противен... Противен... Колючий снег хлестал по лицу Драко, врезался иголками в горящие щеки, в открытую шею, даря ему потерянное ощущение реальности. Вот снег, вот город, вот асфальт, чуть припорошен легкими снежинками, скрипит под его ногами. Мельтешили туда-сюда прохожие. Веселые, грустные — разные, все в себе, все безразличны к нему. С громким гудком пронесся огромный полупустой автобус, а с ним скучающие пассажиры, кто с книгой, кто в наушниках. Витрины мигали, мерцали фары кебов, снующих в вечернем дорожном движении. Все было как всегда, все было обычно. Все, кроме взорвавшейся сверхновой звезды в груди Драко. Все эти люди, все, спешащие мимо него, несущиеся в своих машинах, сидящие в скучном автобусе, все они просто шли мимо и даже не подозревали, что внутри идущего им навстречу растрепанного и оглушенного юноши рождается новая галактика! Россыпью мириад звезд, серебристых млечных путей, планет и метеоров сияла она первородным светом и шумела кровью в ушах, не в состоянии поместиться в этом худом теле, лилась из него золотым свечением. В нем, именно в нем, в нескладном и длинном, распахнутом и лохматом, в нем одном гремели небесные трубы, сияли светила, плясали боги. Никто не замечал, никто не знал и не мог помыслить, что в этой улыбке, широкой, прекрасной, появившейся так внезапно, что именно в ней сейчас весь секрет мироздания. И, как всегда бывает при рождении, ему было больно. Очень больно, но он шел, оставляя свежие протекторные следы на снегу и ничем себя не выдавал. Руки дрожали, но он не ощущал холода, хоть и шел почти совсем раздетый. Забыл и шарф, и куртку в багажнике "Веспы", что тоже осталась там, там у входа. И кепку потерял, да что там кепку, всего, всего себя потерял! Дрожало тело, принимая низко-градусный удар, но грело, грело изнутри томление и снова и снова тихие, почти неслышные слова: — Не уходи. Не уходи. Не уходи. Будто выкачали всю кровь, вытянули все жилы, переломали кости и хрящи. — Не уходи. Не уходи. Не уходи... И тяжесть горячего лба между лопаток, прожигающего спину насквозь. Твердость его тела, его дрожь, его руки, ужас в глазах и словно от пощечин дергающаяся голова при каждом сказанном слове. — Ты жалок! — словно удар наотмашь. — Ты — дешевка! — еще удар. — Ты мне противен! Его взгляд как последний рубеж. Драко знал, что уже не оправится, никогда больше он не сможет забыть его глаза — боль, тоска, одиночество, просьба... Драко шел, позволяя себе не думать. И слова, его собственные слова как рубаха укрывали его, защищая от неизбежного. Он не мог поступить иначе, не мог допустить всего, что таилось и рвалось наружу из них обоих. Из них обоих! Но как же горела шея, как же саднило руки, как жгло между лопаток... — Не уходи. Не уходи, — пульсировала галактика внутри Драко, и он вдыхал глубоко через рот, пытаясь построить Вселенную заново, найти хоть один кусочек того, что в нем было до этого шепота и горячего, упрямого лба. — Не уходи. Не уходи, — шелестели шины по дороге. — Не уходи. Не уходи, — звенели колокольчики на магазинных дверях. — Не уходи. Не уходи, — щелкали и мигали светофоры. Драко замер посреди улицы, вынуждая поток людей обходить себя, обтекать с обеих сторон. Он как безумец запрокинул голову к небу, мерцавшему не звездами, а красными огнями самолетов, закрыл глаза... И пусть гибнут города, пусть высыхают океаны и взрывается солнце, пусть рушатся цивилизации и миры! Новая необъятная Вселенная большим взрывом, серебряным светом, музыкой бесконечных струн лилась из груди Драко, из самого его сердца. *Nautilus Pompilius - жажда