Подснежник

Тебе не отмыть этой грязи, Не вырастить здесь цветок. Я не просто с пороком в связи, Я сам воплощенный порок. Ты будешь растоптан, милый, Сожжен, уничтожен в срок. Я вижу, ты слишком смелый... Лети на мой свет, Мотылек. @ Ещё_одна_Малфой

Гарри плавно вернулся к обычной для себя жизни, вновь стал выходить вечерами в разудалый Сохо, привычно скользил глазами по красивым лицам и телам, но кровь не закипала в нем как раньше, словно ему случайно ампутировали какую-то важную штуковину внутри, которая отвечала за разгон кровяных телец и влечение. Не бурлила она больше и от стимуляторов. Попытавшись как-то вернуть себе чувство легкости и всевластия, вызванное ими, он обнюхался до поющих золотых фей, но в итоге лишь гудела голова, да смех при этом стал какой-то истерический и лающий, а движения — резкие. Патока наркотика не разливалась негой, как в прошлые разы, по его рецепторам, а лишь обостряла восприятие реальности, но, увы, не в лучшую сторону. Напротив, то, что казалось красивым и желанным раньше, теперь отдавало горечью и тленом на губах. Лоснящиеся тела в клубах казались ему уродливыми змеями со снятой кожей, извивающимися в едином клубке. Это пугало, отталкивало и вызвало чуть ли не приступ рвоты. Опыт был настолько неудачным, что он не решался повторять его и оставил это дело, начав все больше налегать на алкоголь. Спиртное тоже не разогревало его кровь, но хотя бы не искажало настолько мир и его очертания. Гарри больше не водил никого к себе, довольствуясь необременительными, ничего не значащими связями или вообще банальными отсосами в не закрывающихся туалетных кабинках очередного клуба. Приближалось Рождество, и он стал задумываться о подарках для друзей и о том, что в этот раз, наверное, задержится в магическом Лондоне подольше. Навестит старых учителей, сходит на могилы, почтит память. Свой дом Гарри не украшал — какой смысл ставить елку и вешать лампочки, если он всегда один. В конце концов, он уже давно не ребенок и не побежит с утра радостно искать под елкой чуда. Чудес не бывает. В его жизни уж точно лимит исчерпан. Да и новая обстановка его лофта по-прежнему радовала глаз, и он не стремился нарушать эту чистоту и покой всякими приблудами и неизвестными гостями из числа обитателей Сохо. Но как-то раз, сидя вечером в спокойном уюте своего светлого, но пустого жилища, он читал, с удовольствием погрузившись в трагическую историю Бальзака "Шагреневая кожа". Роман был волшебный и роковой, он незаметно для самого Гарри разбередил что-то внутри, полоснул по живому своими строками. Дочитав его почти залпом, взахлеб, Гарри откинулся на подушку и подумал, что именно сегодня ему ужасно не хватает кого-то рядом. Не друга, но и не просто одноразового любовника. Хотелось побыть с кем-то, рассказать о книге, обсудить ее, выпить немного вина и поласкаться. Он давно уже не вспоминал Лекса, давно не думал о нем и не звонил, но тут вдруг так ярко всплыли в памяти его большие влюбленные глаза, его мягкий голос, всегда будто немного просящий и заискивающий, его нежные губы... Лекс был без памяти влюблен в Гарри, поэтому, в общем-то, они и разошлись. Гарри все это было не нужно, он не искал тогда для себя постоянства и серьезности, да и, чего греха таить, не был влюблен в Лекса. С ним было хорошо и по-доброму, Лекс был весь такой маленький и податливый, всегда так мило краснел, когда Гарри зажимал его где-нибудь прилюдно. Пару раз они ездили вместе отдыхать, и Лекс в одну из этих поездок признался в любви и, конечно же, ждал ответа. Хоть какого-нибудь. Но Гарри тогда лишь пожал плечами и, мазнув его губами по виску, сказал: "Спасибо". И все, больше Лекс ему этих слов не говорил, но по тому, как дико он ревновал, как плакал порой на каких-то общих вечеринках, как пьяненько лез иногда вопреки всему целоваться и даже порой настырно в машину, Гарри понимал, что любить тот его не перестал. Ему нравился Лекс, и потому Гарри в конце концов оборвал с ним связь, оставил его, просто перестал звонить и видеться, будто исчез. Не открывал дверь, не ходил туда, где мог бы его повстречать. Гарри знал, что так будет лучше, что сам он никогда не сможет ответить на чувства Лекса и только причинит еще больше боли. Так по мнению Гарри он проявлял заботу и брал ответственность. Лекс и сам со временем успокоился, перестал искать встреч и вызванивать. И вот теперь, спустя год, Гарри так отчаянно захотелось увидеть именно Лекса, поболтать с ним, как это бывало раньше, понежиться в объятиях, почувствовать, как тогда, что его и правда любят. Не из-за денег или траха, а просто любят и считают вопреки всему хорошим и достойным этой любви. Гарри колебался пару минут, но все же набрал знакомый номер; он не замышлял ничего плохого, даже о сексе не думал, ему просто хотелось немного настоящего тепла от человека, который его хорошо знал и принимал таким как есть. К большому удивлению, Лекс приехал уже через час. За это время Гарри успел выпить полбутылки рома, и силуэт Лекса теперь немного подрагивал в его глазах, хотя и был достаточно четким. Лекс совсем не изменился — худой, маленький, весь светленький и румяный с мороза. Он выглядел лет на десять моложе, чем был на самом деле, словно подросток, едва-едва достигший возраста согласия или как там принято говорить. Лекс тревожно переступил через порог и озадаченно посмотрел на Гарри — домашние брюки, футболка, пьяный блеск в глазах и еще что-то такое... Глубокое, раненое, кричащее, такое, что Лекс качнулся в его сторону и нервно выдохнул: — Что с тобой? Что-то случилось? Гарри?! —он настороженно подошел ближе и едва дотронулся до плеча Гарри. — Гарри, ответь мне, — легонько потряс он его, — ты чего? — Лекс... — вымученно выжал из себя Гарри и уткнулся ему в грудь. Лекс тут же весь вытянулся и напрягся, как струна, глаза его расширились, словно от страха, и он медленно приобнял сутулые плечи Поттера. Нежные робкие руки тепло гладили спину и дарили такое нужное чувство участия и заботы. Мягкие руки, которые он когда-то считал самыми близкими, и которые безжалостно отверг, именно они сейчас так трогательно утешали его. Его — пьяного невротика, не знающего, куда склонить свою безумную голову. Гарри чувствовал себя неимоверно жалким. Кем надо быть, чтобы пойти на такое?! Вызвонить бывшего, чтобы почувствовать себя любимым и нужным. "Ты — чудовище, Гарри Поттер!" — мысленно клял себя Гарри, но не мог отстраниться, не мог отказать себе в очередной подлости. — Я рядом, — тихо сказал Лекс, — я здесь. Гарри прижался к его груди еще сильнее, заполняя вакуум своего одиночества и тоски, Лекс только шумно выдохнул и чуть вздрогнул. "Он здесь, он рядом, он пришел. Сразу же. Он чувствует, как мне плохо, и эти руки... Так по-доброму, так ласково гладят, успокаивают без объяснений, без слов. Я оставил его, оставил одного, а он все равно пришел, все равно дарит себя. Лекс!" Гарри чуть отстранился и прижался щекой к щеке Лекса, потерся об нее. Лекс! Лекс! Такой нежный, такой знакомый, такой мягкий. Гарри провел рукой по его скулам, чуть лаская их кончиками пальцев и за секунду до того, как коснуться его губ поцелуем, он взглянул в потемневшие, умоляющие глаза... и не остановился. Лекс чуть трепыхнулся, как маленькая птичка в силках, и тут же безвольно обмяк в крепких руках Гарри, подаваясь вперед и обвивая его шею. Запуская руки в густые пряди, он шумно выдохнул и стал так откровенно, так рьяно отвечать на нежный было поцелуй, превращая его в страстный, соскучившийся, дикий. Гарри стал шарить руками по всему его телу, снял куртку и потянул вверх свитер и футболку, стягивая их и отбрасывая на пол. Лекс целовал его шею, оттягивая ворот футболки, почти срывая ее, так, что ткань затрещала. Воздух вокруг них наэлектризовался. Они, не разрывая поцелуя, попятились в глубь комнаты, сплетаясь телами, вжимаясь друг в друга как можно теснее. Лекс был такой тонкий, такой худой, что Гарри подхватил его, под удивленное томное "ох-х" и понес до дивана. Бережно уложив Лекса на мягкие подушки, он хищным коршуном набросился на его плечи, ключицы, на впалую грудь с маленькими сосочками. Гарри прикрыл глаза, чувствуя всем телом горячую кожу под своими руками, нежную, пылающую. Руки Лекса гладили его спину, он подавался на каждое движение губ Гарри, то вытягиваясь струной, то изгибаясь дугой, терся об него. Гарри целовал его лицо, его тонкие губы, улыбающиеся, шепчущие: — Я так ждал, так ждал тебя... — и сладкий стон, почти всхлип, когда Гарри проводил языком по острым соскам, подминал его под себя, его всего. Голова у Гарри кружилась от рома, от горячего, извивающегося тела, от этих слов, от нежности. Он так хотел этого всего. Этого тепла, этой отдачи, этой ласки. В ушах у него стоял такой гул, и сквозь этот рев и шквал Гарри слышал собственный шепот: — Ты такой красивый, такой близкий, ты добрый, ты мой, Господи, наконец-то ты мой. Ты весь — весь мой, Драко. Еще несколько мгновений Гарри исступленно водил губами по груди Лекса, прежде чем заметил, что тот словно окаменел, похолодел весь и отвернул пылающее лицо к спинке дивана. Гарри словно прошило электрическим разрядом, он сжался и скривился, как от острой боли. Словно это его ударили в самое больное, его вскрыли и выпотрошили, а не он этого славного мальчика, этого любящего, ласкового человека. — Блядь! — взревел Гарри. — Лекс, Лекс... —затараторил он, перехватывая хрупкие запястья и покрывая их поцелуями. — Лекс, я мудак. Боже, какой же я мудак! Лекс не шевельнулся, он чуть подрагивал и, словно пытаясь закрыться, скрестил руки на груди. — Прости, прости, Лекс. Я... Я все исправлю. Я переделаю. Давай... Давай... Хочешь есть? Или выпить? Хочешь? Или... Прости меня, прости, Лекс. — Отойди, — шепотом отозвался Лекс, — прошу, — еле слышно попросил он. И от этого робкого, виноватого голоса... Гарри словно отбили почки, словно разрезали его по-живому надвое. Он ненавидел себя, свою мерзость, свою черноту, победившую в этот миг. Он распался на куски. Разломилось в нем все хорошее и правильное. Гарри заметался по лофту. Хмель выветрился мгновенно — в голове было глухо и пусто, будто даже и сердце не билось больше. Пустая оболочка по имени Гарри Поттер волокла к ногам Лекса плед, укрывая его вздрагивающее, худенькое тело. Эта выеденная скорлупа, а не человек, несла ему стакан рома и с каким-то безжалостным спокойствием поила, придерживая за затылок, того, в ком он, казалось, еще минуту назад так нуждался и вновь все растоптал, разодрал на куски. В саморазрушении есть извращенная привлекательность. Когда все катится к чертям, ты сам уже стараешься закопать себя еще глубже. И поэтому пустая оболочка, оставшаяся от Гарри Поттера, недрогнувшей рукой человека, упивающегося своей болью и грязью своих поступков, набрала знакомый номер и заказала "Дьяволу". Гарри хотел убить себя, Лекса, Драко. Всех. Рассечь эту вязкую субстанцию из своей гадкой подлости, размельчить ее останки и перестать чувствовать вообще хоть что-то. Сейчас и навсегда низвергнуть себя в ад, иного он не заслужил. — Лекс, — твердым, не своим голосом произнес он, — прости меня. Я больше никогда не сделаю... Лекс, ответь мне. Ударь, если хочешь! Убей! Я не могу... — голос его сорвался. — Не могу все это больше терпеть!!! — Гарри сел на пол у дивана, не надеясь на ответ. Лекс с минуту молчал, потом натянул на свое обнаженное тело плед, скрывая худобу и прячась в него как в кокон, сел и вдруг с силой, совершенно ему не свойственной, приподнял лицо Гарри за подбородок, заставляя того посмотреть себе в глаза. — Я прощаю тебя, чертов ты кусок дерьма, — не зло процедил он и уложил голову Поттера себе на колени, — прощаю лишь от того, что точно знаю, каково тебе сейчас. Знаю так отчетливо, как предпочел бы не знать. Я вижу в тебе все то, от чего сам так долго пытался избавиться. Мне жаль, Гарри... — сухо произнес он, но на контрасте с голосом, его пальцы очень бережно погладили Гарри по голове, мирно покоящейся на острых коленках. — Мне жаль, что тебе приходится проходить через это. Врагу не пожелаешь, — сдавленно говорил Лекс, — хм... — горько хмыкнул он. — Но кто бы ни был этот человек, его можно поздравить. Заставить тебя так страдать и так любить, это... Даже не знаю... — усмехнулся он, приглаживая длинные черные пряди. — Ты совершеннейший урод, Гарри, — качал Лекс головой, — но мне правда жаль, что ты разбит, малыш, правда жаль. А Гарри все это время, уткнувшись в ноги Лекса, думал лишь о смерти. О своей смерти, как человека. Он так отчетливо понял, что совсем не знал сам себя, что всю свою жизнь он, как чуткий камертон, улавливал натуры и настроения других людей и давал им ту реакцию и поступки, что они желали от него. Всем без исключения. Рону, Гермионе, Джинн, Артуру, Джорджу — всем, абсолютно всем, кого знал. А где же он сам-то? Лишь два человека видели его настоящего, не приукрашенного, открытого, не старающегося что-то из себя вырисовывать. Сириус и… Драко. Лишь эти двое видели его без прикрас — один любил, другой ненавидел. В этот момент в дверь тихо постучали. Гарри дернулся с ног Лекса и с непонятной тому яростью посмотрел ему в лицо. "Как он может? Прощать? Прощать меня? Гладить? Утешать? Сейчас. Меня? Меня?! Паскуду и сволочь". Гарри разразился злым смехом, его лицо исказилось дикой гримасой, такой жуткой, что Лекс отпрянул. — Кто это? — с тревогой спросил он. — Это?! — кричал и смеялся Гарри. — Это?! Это... Пицца, — уже почти икая, он заходился в истерике и ядовитом удовольствии от нее. — Я открою, — на автомате ответил Лекс и, обмотав бедра пледом пошел к двери, оставляя безумного Гарри у изножья дивана. — Пицца, — сухой злой голос. Взгляд исподлобья. Высокий смурной разносчик протягивал полуобнаженному Лексу коробку с "Дьяволой". Лекс недолго разглядывал странного, непривычно-сурового человека, отчего-то зло и презрительно скалившегося. — Чего уставился? — прошипел тот. — Бери, — сунул он Лексу пиццу, ткнув острием коробки в обнаженную грудь. "ДРАКО" — гласила нашивка на форменной куртке разносчика. Яркая молния смутного понимания резанула по Лексу одновременно с овившими его сзади руками Поттера. — Разве вы не должны быть вежливы? — невпопад заметил Лекс, все еще не совсем понимая, что происходит, но уже чувствуя неправильность всего этого. — Обойдешься, — зло прошипел разносчик. — Воу! Полегче! — услышал Лекс голос Гарри над своим ухом, тот обнял его сзади, чуть оглаживая бок, и положил свой подбородок ему на плечо, длинные пряди скользнули вдоль шеи, спадая на ключицу Лекса. Гарри бесстрастно вперил взгляд в Драко и, пошарив в заднем кармане штанов, вытащил несколько купюр. — Сдачи не надо, — мило сказал он, протягивая деньги и одновременно нежно проводя ладонью по груди Лекса, задевая его сосок, — идем, малыш, мы не закончили, — ласково промурчал он на ухо ошалелому Лексу и стал, разворачивая, чуть подталкивать его с пиццей в руках обратно в глубь лофта. Лекс, как зачарованный кролик под взором губительного удава, на негнущихся ногах озадаченно сделал несколько шагов в направлении кухни. Гарри уже собирался закрыть дверь под носом Драко, чье красивое лицо покрывали сейчас красные пятна, желваки бегали, а кулаки сжимались. — Постой, — скрипучий голос оборвал Гарри на полу-движении, — у нас акция, — улыбнулся Драко. Улыбнулся совсем не мило, уж точно не искренне. Так улыбаются неосознанно злые дети, когда давят жука или жабу, наслаждаясь и любуясь отвратительным зрелищем уничтожения живого и своей природной жестокостью, — к каждому заказу шоколад в подарок. С Мерлином, смотри, — он достал из кармана куртки известную в магическом Лондоне шоколадку, свою собственную, конечно, присланную ему среди прочего мамой, — бери, — ткнул он шоколадным батончиком в обнаженную грудь Гарри, зло ткнул, с явным вызовом, — должно же быть в твоем доме хоть что-то святое, — усмехнулся он, и уголок его губ презрительно приподнялся. Поттер машинально перехватил чуть не выпавший из рук шоколад, провожая взглядом уже удаляющуюся фигуру Драко. Как всегда злого Драко, ненавидящего, презирающего, смеющегося Драко и его глумление. Гарри тихо затворил дверь. Посреди лофта стоял ошарашенный Лекс, по-прежнему сжимающий в руках коробку с пиццей. — Это он, да? — не сомневаясь в ответе, спросил Лекс. — Ты — идиот, Гарри, — покачал он головой. — Зачем? Зачем ты все это делаешь?! — Лекс бросил уже почти остывшую пиццу на стойку. — Потому... — Гарри сжал в руке теплый шоколадный батончик. — Потому, что я хочу, чтобы он меня ненавидел, — глухо ответил он, — это ведь... тоже... чувство.