Подснежник

Что я мог подарить тому, Кто больше не видит снов? Кто опутан клубком из бед, Недосказанностей и оков. Для кого не нашлось того самого. Единственного. Одного. Для кого я пустышка, я — фарс да ложь И отчаянья черного дно. Я искал, но нашел лишь себя самого. Берёшь? @Ещё_одна_Малфой

Проигранные сражения обычно начинаются с удачных выстрелов*. Как все невероятно просто и успешно начиналось, и как чудовищно повержено сейчас чувствовал себя Гарри. "Неужели это так и бывает?" — спрашивал он сам себя. Неужели именно об этом пели сладкими голосами на все лады его любимые джазовые соул-дивы? Об этом писали на всех языках во все века писатели со всего мира? Неужели именно это терзающее чувство они воспевали? К чему все это? Ведь это сплошная боль, безостановочная агония. Гарри гнал от себя конкретные названия, он даже в страшных объяснениях с самим собой не желал произносить это слово. Нет. Не любовь. Конечно, нет. Но сладкое, хитроумное, узорчатое предчувствие любви. Теплыми углями тлело это безымянное чувство внутри него, и стоило лишь раз легонько дунуть на эту гору черных искр, как загорелось бы пламя, сожгло бы его изнутри, не имея возможности обрушить всю свою стихийную мощь на объект желания. Гарри все еще уговаривал себя, что это всего лишь желание, больное самолюбие отвергнутого самца так полыхает в нем, иссушая своим жаром душу и разум. Разве можно было поверить, объяснить самому себе, что этот пожар зародился от неподдельного холода, от ледяной крупицы из глаз неприступного, совершенно зарвавшегося засранца Малфоя?! Эта крупица, словно кусочек острой игольчатой льдинки, выпала, вылетела из грозовых глаз ненавистного, любимого, ненавистного, любимого... и так без конца. "Нужное подчеркнуть", — смеялся Гарри. Как из глаз застывшего в вечной вьюге замороженного Кая выпала эта льдинка и пронзила хрипящую гортань обезоруженного Поттера. Она вспорола ему кожу и мышцы, пролетела со скоростью сверхновой по венам, кромсая все на своем пути, и сочилось, сочилось из открытых покровов немыслимое, незнакомое, неназванное чувство. Гарри корил себя за бездумно проявленную жестокость, за все, что сделал. За унижение Лекса, за отвратную сцену с Драко, за свое безумие и слюнтяйство. Кому? Что? Зачем? Истина ускользала, не открываясь ему. Как в танце семи покрывал — лишь игриво маячила в складках бесконечно кружащейся ткани, но не давала увидеть себя, свою красоту. И Гарри злился. Злился на весь белый свет и в первую очередь на себя самого. Как он допустил все это? Когда вообще это произошло? Он тщетно пытался вспомнить, уловить тот момент, когда его привычная, казалось, чудесная и единственно возможная для него жизнь превратилась вот в это?! Приливы гнева и обиды сменялись легким, опустошающим сходом, отливом, и начиналась паника. Он судорожно перебирал словно нефритовые четки мысли в голове, поступки в своих воспоминаниях, настраивал наводку на резкость изнутри, но ничего не выходило. Его лихорадочное обращение к недавнему прошлому, одержимость уже свершившимся и эта постоянная потребность во взгляде назад лишали его настоящего. Нет, он не отринул в один миг свой раблезианский образ жизни, не отбросил своих дурных привычек и пристрастий, уже плотно вросших в его тело и толкающих его вновь и вновь в жерло этого бурлящего пороком вулкана. Но раз за разом, возвращаясь под утро из этого сизого тумана, из дурмана вожделенного, сиюминутного забвения, он думал лишь о возможности очищения. Как было бы здорово отречься от всего, что было, от всего себя — поменяться. Как двустороннее пальто, которое можно вывернуть наизнанку, обновить, спрятав от чужих глаз все старые пятна. Возможно ли это, не испив свою греховность до дна? Гарри казалось, что тогда с Лексом он переступил какую-то невидимую черту, за которой уже не было шанса остановиться и все исправить. Не за что уже зацепиться. Не спастись. Не выплыть. До рассвета часто стоял он, облокотившись о перила балкона, и выветривал хмельную голову, как жеребенок вытягивая шею, подставлял лицо под снег и думал, думал, позволял себе только в эти искренние мгновения думать о том, что волновало и терзало больше всего. "Я бы хотел иметь тысячи рук и всеми этими руками обнимать его. И я хотел бы иметь тысячи глаз и смотреть на него бесконечно, не смежая ресниц, бесконечно смотреть в его лицо. И тысячей губ я целовал бы его, умирая каждый раз от своей горькой…" Он и сам не знал до этого, что способен так глубоко страдать. Последние дни перед Рождеством пролетели единой незаметной, безликой вереницей пьянок и диких, совершенно диких оргий. Гарри с остервенением приговоренного человека вгрызался в привычный для себя сатириазис, лишь изредка выплывая на поверхность и улавливая чьи-то руки, сжимающие его быстро двигающиеся бедра, и слышал свой собственный голос: — Да, вот так, детка, возьми поглубже. Ты же можешь, давай, давай сильнее. Больше уже не имели значения ни место, ни время, ни пол, ни внешность. — Соси, малышка, вот так, да, блядь, вот так, хорошо, хорошо... Порой, забывшись ненадолго в тяжелом пьяном сне, он просыпался в незнакомых местах, со всех сторон овитый голыми людьми и, словно на бранном поле, переступал через неизвестные, разметавшиеся тела. Он перешагивал через них, как через трупы, оскверненные и омерзительные и упивался, упивался этой картиной, будто сошедшей с полотен Босха. В одно из таких пробуждений он с досадой увидел над дверным проемом, словно в насмешку среди этой вакханалии из лоснящихся задниц, усыпанных белыми дорожками и некрасиво растекшихся грудей в мутных разводах, маленький пучок омелы, повешенный кем-то явно с издевкой. "Рождество", — отстраненно подумал Гарри. Такое простое, такое обычное слово, но почему-то именно оно вмиг исцарапало его изнутри, словно и не несло в себе мягкость и радость, а лишь обличало все... все, что было вокруг. В тот день он наскоро привел себя в порядок и даже в кои-то веки навел косметические чары — уж больно лицо да и тело выдавали его, слишком четко на нем огненными буквами было выжжено все, чем он занимался еще пару часов назад. Спешно заставив себя поесть и уняв похмельную дрожь в руках, он выбрал самый простецкий костюм из всех возможных и, прихватив несколько свертков, слава Мерлину, загодя приготовленных для всех членов семьи Уизли, аппарировал прямо к двери в Нору. Конечно, встречен он был ожидаемо радушно и ласково. Выслушав порцию охов от Молли и доброжелательных пожеланий от Артура, он разместился в гостиной вместе с единственным пока прибывшим на празднование Чарльзом. Остальные должны были появиться чуть позже. Гарри расслабленно откинулся на спинку дивана, подавляя желание провалиться в сон или сквозь землю — так резок был контраст между тем местом, откуда он явился, и этим гнездом семейного счастья. Настроение было тяжелое, как мокрый песок, и тянуло его, будто привязанные к ногам мешки, на самое дно самоедства и самоуничижения. Почему же все так опостылело? Почему он не мог радоваться вот хотя бы сейчас, в эту спокойную минуту в кругу друзей, почти что его семьи, наслаждаться вместе с ними праздником, теплым ужином, долгожданной встречей, легкой беседой с Чарли, которого, кстати, не видел черт знает сколько? Почему внутри так пусто и холодно? Почему все ему так неинтересно и глупо? На минуту покинув Чарли, он отошел к по-детски пестро украшенной елке, так сладко пахнущей наивностью и лесом. У ее крепления лежали свертки и коробки, бережно завернутые и перевязанные всевозможными лентами и тесьмой. Он добавил в эту гору проявления чужой заботы и родственной любви и свои ничего не значащие подарки, выбранные, если честно, наспех и почти бездумно. Просто сложил их в общую кучу и замер над этим холмиком золотых блестящих оберток, поморщившись при мысли о том, чтобы он мог подарить Ему?! Это была такая смешная, инфантильная мысль. "Если бы ты только взял... если бы принял... Я подарил бы тебе... Все! Все, чего бы ты ни пожелал! Но ты бы никогда не захотел, не взял бы, не коснулся..." Так вдруг захотелось прыгнуть на эту кучу чужой радости и топтать, топтать ее в злобной досаде ногами. Пинать эти коробки, как мячи, наслаждаясь тем, как они распадаются и мнутся на глазах. Гарри тряхнул головой и, заставив себя улыбнуться, вернулся к Чарли и Артуру, застав уже обрывок беседы. — Несчастная женщина, ты прав, папа, — говорил Чарльз. — А я всегда говорила, — раздался звонкий голос хозяйки дома из кухни, — для женщины самое главное — правильно выбрать мужа, — вещала она, помешивая и взбивая легкими движениями палочки тесто в глубокой миске. — Сердцу не прикажешь, дорогая моя. Сердцу не прикажешь, — ласково ответил жене Артур. — Да-а... — в какой-то прострации вдруг отозвался Гарри. — Сердцу не прикажешь... — тихо повторил он банальные слова. — В конце концов, когда они поженились, Люциус еще не был... Ну, ты понимаешь, — пожал плечами Артур, а Гарри вмиг словно окаменел. Люциус! Жена! Они говорили о Нарциссе. — Что?! — слишком громко переспросил он. — Что там про Люциуса? — Да ничего, — обыденно ответил Артур, не замечая мгновенно заблестевших глаз Поттера, — нам наконец-то из Азкабана прислали с проверки его личные вещи. Все, что было при нем и осталось после... ну, после исполнения приговора, — обтекаемо ответил Артур, явно не желая в такой день произносить слова казнь и смерть, — их надо вернуть семье. То есть, Нарциссе Малфой. И это, к сожалению, поручили мне, — он грустно улыбнулся, — я не хотел, если честно, портить праздник ни ей, ни себе. Представляешь, Рождество, а тут тебе вещи покойного мужа приносят, спустя столько времени. Чертова бюрократия, но иначе нельзя. Все сначала проверили на темную магию и вообще на все. Но там, слава Мерлину, ничего такого. Одежда, книжки, тетрадь, трость, перстень, несколько писем. Тяжелое задание, неприятное, но куда деваться, — Артур сделал небольшой глоток пунша, — схожу к ней после праздников. — Перстень? — в упор посмотрел на него Гарри. — Ну да, — удивляясь такому интересу, ответил Артур, — фамильный перстень Малфоев. Он, конечно, должен остаться в семье. Все надежно сохранено сейчас в нашей ячейке в Гринготтс. Придет время, и я отнесу все это добро миссис Малфой. Эх... Бедолага. В ее-то годы остаться совсем одной. — Но разве... Разве такие вещи, ну, перстень, не передают обычно наследнику? — напирал Гарри, уже вгрызаясь бульдожьей хваткой в отчаянную, совершенно безумную идею. — Да, конечно. В обычных обстоятельствах такие реликвии передают наследнику, но ты же знаешь, что младший Малфой в изгнании где-то среди магглов. Я уж и не знаю жив ли. Не уточнял. — Он жив, — твердо сказал Гарри. Все, его было уже не остановить. Пропади все пропадом. Драко ведь живой человек, а им всем до него нет никакого дела, даже до того, жив ли он вообще или умер где под забором! Добряки, волшебники... — Он жив, и я его видел, — продолжил гнуть свое Гарри, — видел в городе и знаю, где он, — Гарри медленно, словно собирался напасть, а не просить, приближался к Артуру. — Сэр, я знаю, где он, и знаю точно, что ничто бы его так не приободрило в той бытности, что он сейчас, как весточка с родины и самый ценный подарок из всех, то, что принадлежит ему по праву. Сэр? — Гарри с опаской наблюдал, как до Артура доходит смысл сказанного. — Я правильно тебя понимаю, сынок, ты предлагаешь мне отдать вещи Люциуса его сыну? — уточнил Артур. — Не совсем, сэр, — покачал головой Гарри, чувствуя, как щеки начинают гореть, а дыхание сбиваться, — я предлагаю вернуть ему только перстень, который его по праву рождения. И так же хочу избавить вас от этого нелегкого испытания и предлагаю свое посредничество. Я надеюсь, вы мне доверяете, сэр? Артур в недоумении смотрел то на Гарри, так решительно набросившегося на него, то на Чарльза, с интересом взиравшего на все происходящее. — Но я... Я не знаю, Гарри.. Зачем такие сложности? Со временем он и так получит его, раз уж он живой и невредимый. Срок изгнания закончится, и он все получит от матери. — Нет, — как отрезал, сказал Гарри, — нет, он должен получить его сейчас, — и уже мягче добавил: — Сэр, ведь Рождество... А он почти сирота и это... Это будет... Это важно. Я уверен. Тут Чарли поднялся со своего места и, встав за спиной Гарри, положил ему руку на плечо. — Пап, дай ключ, я схожу с Гарри в банк. Одна нога здесь — другая там. К ужину мы вернемся, обещаю, — он обезоруживающе улыбнулся и мягко, но с силой сжал плечо Гарри, словно усмиряя его и притормаживая. — Я не уверен, что так можно... — замялся Артур. Уловив его колебания, Гарри быстро дернул плечом, высвобождаясь из железной хватки Чарльза и затараторил: — Если что, я беру всю ответственность на себя, сэр. Но я обещаю, ничего не случится, я просто передам перстень его владельцу. Все законно и объяснимо. Мы не нарушим ни одного предписания. Артур не знал, как поступить, его угнетала сама мысль об исполнении этого поручения. Навязанная обязанность разворошить чужое горе была обременительной для его мягкого сердца. Его немудреная повседневная жизнь, такая спокойная и ровная, всеми силами сопротивлялась чувству необъяснимой вины уже просто от того, что он незримо соседствует с чужой бедой. Его благополучие было замутнено осознанием того, с каким количеством страданий оно существует под одним небом. Это поручение само по себе было обычным для его службы, но оно делало чужое горе настолько видимым и натуральным, что от него уже было невозможно отвертеться, и свое собственное благополучие и счастье казались чуть ли не преступными. Артур не знал, как с этим всем поступить, как отменить чужое горе, переменить судьбу или зажмуриться еще крепче и, уткнувшись в родные колени жены, забыть это все как страшный сон. В итоге Артур протянул Чарльзу ключ с наставлением вернуться тут же по исполнению намеченного плана. — Коробка с надписью Л.А.М. Только перстень, — он кивнул в сторону двери, куда тут же кинулись Гарри и едва поспевающий за ним Чарли. К ячейке они, спустя всего каких-то тридцать минут, шли молча. В банке было тихо и безлюдно, оно и понятно — праздники, все дела отложены на потом. Гарри молчал от смущения и не знал, как, если что, объяснить другу свое очевидное, ничем не прикрытое рвение. А Чарли молчал оттого, что ясно прочел в глазах Гарри такую невероятную странную надежду, что не стал уточнять, на что эта надежда возлагалась. Для чего вообще все это Гарри понадобилось, и почему так страстно горят его глаза, и весь он будто вибрирует от нетерпения. Чарльз знал Гарри сызмальства и не предполагал в нем дурных намерений и лукавства, а от того, не задумываясь, встал на его сторону и поддержал. Поддержал бы всегда, как любого из своих братьев, коим и считал в общем-то Поттера. Перстень был тяжелый и мрачный — красивый. Гарри помнил его, помнил вполне отчетливо. Было так странно держать это украшение в руках — фамильная реликвия Малфоев в руках Гарри Поттера. Судьба. Гарри сжал его в ладони, ощущая холод драгоценного металла, и захлопнул коробку с оставшимися скорбными вещами величественного Люциуса Малфоя. "Спи с миром, ехидный лис, ты свое отстрадал". Гарри шел по длинному коридору банка в эхе шагов идущего впереди Чарльза и чувствовал что-то схожее с эйфорией, будто он получил сейчас самый желанный подарок из всех возможных. Он даже не заметил, что идет, глупо улыбаясь своим благостным мыслям. Ведь прямо сейчас, в этот миг он понял, не успев осознать в полной мере все это раньше, захваченный вихрем событий, только сейчас он понял, чего так хотел, для чего все это устроил. Ему хотелось почувствовать сопричастность. Сопричастность к жизни Драко. Хоть так, на расстоянии, коснуться его своей заботой, своими руками, которые сейчас держат этот маленький холодный предмет, а потом его же будет держать он. Представить на миг, как Драко удивлен и обрадован, как он вздохнет и наденет кольцо на палец и, возможно... Возможно, догадается и шепнет сквозь грусть слова благодарности, или даже взор его потеплеет. Быть может, он и не получит сегодня больше ни одного подарка, кроме этого, и дар Гарри будет не только самым ценным и личным, в этом он был уверен, но еще и единственным. Уникальным. Быть сопричастным к чему-то уникальному в жизни Драко — вот чего хотел Гарри. Порадовать его, дать понять... Понять, что есть на свете человек, который может, хочет, сделает все. Все, чтобы тот улыбался чаще. Радужные картинки сменялись одна другой перед мысленным взглядом Гарри, он испытывал жгучее нетерпение и хотел немедля отправить свой подарок с совой. До Рождества еще пара часов. У Драко должен быть праздник в эту ночь, должна быть капля радости. Беспечно они с Чарльзом вышли на крыльцо Гринготтса. Гарри переполняло волнение. Он искренне, как давно уже с ним не случалось, улыбался Чарли, преисполненный благодарностью и за его поддержку, и за молчание, и счастливо отозвался, когда тот взял его за руку для того, чтобы аппарировать обратно в Нору. — Ты похож на довольного кота, — смеялся Чарли, разглядывая горящие щеки Гарри и по-доброму ухмыляясь. — Так и есть, — открыто уже смеялся Гарри. Именно такими, улыбающимися друг другу, лучистыми, легкими, веселыми и держащимися за руку застигла их яркая вспышка камеры вездесущих, никогда не отдыхающих пираний из "Пророка". "Рождество с прекрасным покорителем драконов!" — гласила первая полоса газеты на следующее утро. * Л. Толстой "Анна Каренина".