Подснежник

Я Вас люблю! — Как грозовая туча Над Вами — грех! За то, что Вы язвительны, и жгучи, И лучше всех. За то, что мы, что наши жизни — разны Во тьме дорог, За Ваши вдохновенные соблазны и темный рок... @ Марина Цветаева

Где есть начало, а где конец? Когда мы теряем последнюю ниточку, связующую нас с мнимо контролируемыми событиями? В какой из мириадов мгновений своей жизни мы упускаем из своих рук эту невидимую тонкую нить и уже больше не являемся хозяевами своей судьбы? Драко стоял посередине своей небольшой комнаты и внешне совершенно спокойно и отстраненно наблюдал, как Блейз, единственный не покинувший его друг, расставляет на небольшом столе пакеты и свертки, принесенные им из родных Драко краев, из его магического города, из его мира, к которому он принадлежал и по всему должен был быть там. Он замер бесчувственным истуканом и не моргая следил, как ловкие руки Забини извлекают из пакетов сладости, одежду, несколько упакованных подарков, в том числе и от него самого, фотографию матери, пару писем и свежие газеты. Все это лежало на его маленьком обеденном столе и выглядело так инородно в этом месте, совершенно чуждо. Волшебство. Драко порой уже забывал, как это — использовать волшебство, быть волшебником, а не пацаном на побегушках. Мигающие фигурки великих магов на фантиках конфет, меняющие цвет по настроению владельца мягчайшие свитера, зачарованные фрукты и цветы, двигающиеся изображения в газетах. Волшебство. Блейз, его старина Блейз пришел порадовать своего друга-затворника, пришел поздравить и ободрить его, но, сам того не подозревая, принес ему только боль. И, увы, боль эта была отнюдь не связана с тем, что Драко не мог насладиться в полной мере дарами магического быта или вниманием и теплом родных людей. Нет. Боль, которую принес с собой Блейз, была совсем не связана с волшебством, она была настолько далека от всего волшебного, насколько это вообще возможно. Боль разбитой надежды, боль полного разочарования, боль окончательного, безапелляционного поражения. Именно она пригвоздила Драко к полу, она обдала его шипящим кипятком реальности, настолько далекой от мечтаний и грез, что теперь и подумать было страшно. Эта боль под свист ничего не подозревающего беспечно-веселого Блейза острой картечью вонзилась в тело Драко и теперь разрывала его на куски. И если бы он был один, если бы он не был сейчас скован последним держащим его в здравом рассудке фактом, фактом присутствия Блейза Забини, то он без сомнения рухнул бы сейчас на пол под действием этой нескончаемой боли. Он мог бы закричать от этой боли, как дикий зверь вдали от посторонних глаз, но вместо этого ему приходилось вести себя сдержанно. Просто замереть, стиснуть зубы, почти до крови вонзаясь в свои губы и терпеть. Терпеть, вновь и вновь, видя, как на развороте газеты, стоя вполоборота в полуобъятии с Чарльзом Уизли, Гарри Поттер счастливо, искренне улыбался и с нежностью сжимал руку высокого красавца драконовода. А ведь еще несколько часов назад все было совсем иначе... В тот памятный день их последней встречи, явившись в очередной раз в лофт Поттера и увидев на пороге незнакомого, почти нагого юношу вместо вездесущего нахального засранца, Драко на миг оторопел, но оторопь эта молниеносно сменилась гневом. Растерянный вид полуобнаженного парня вызвал в нем приступ презрительного веселья, так нелепо выглядел этот мальчик, так не вязался он со всем тем, что обычно окружало, судя по газетам, жизнь Поттера. Юноша выглядел робким, грустным и озадаченным, не чувствовалось в нем той запредельной и часто безосновательной самовлюбленности хастлеров или прожженных гуляк Сохо. Даже голос парня звучал иначе. Глухо, удивленно, но печально, словно он вот только что плакал или просил о милости. Цепкий взгляд Драко вмиг отличил его от всех тех, кого бы он мог тут повстречать. Этот. Этот был другой. Этот был... честным, что ли. Из другого теста. И появление, такое картинно-театральное возникновение Поттера за спиной юноши, вздрогнувшего от явно неожиданного прикосновения, лишь укрепило Драко во мнении, что то, что он видит перед собой, совсем не то, чем кажется. Гарри вел себя как ублюдок, но Драко ни на йоту не поверил в это представление. Уж слишком странно бегали глаза незнакомого юноши, слишком откровенно дрожали его руки, когда он забирал у Драко чертову пиццу. А Поттер? О! Это отдельная мизансцена. Театр одного актера. Этот взгляд через плечо, эти совсем не чувственные поглаживания, вызвавшие лишь оторопь у юноши, совсем уже потерявшего лицо от неожиданности. "Ну, нет, герой, — подумал Драко тогда, — меня ты не обманешь этим лицедейством". Если бы его спросили в тот момент, почему он был так уверен в наигранности всей этой сцены, он бы и сам не смог ответить. Но по тому, как нервно, словно кролик, подрагивал юноша, по тому, как настырно и въедливо зыркал на него Поттер, Драко понял, совершенно ясно понял, что все это скоморошество разыграно для него. Для него одного! "Нагле-е-ец", — мелькнула упоительная, сладкая, манящая мысль. Ярость тут же захлестнула его, но не гневная, вопреки ожиданиям, нет, ярость веселая, озорная, глумливая. Этот балаганный шут решил подразнить Малфоя?! И черт дернул его за локоть, за язык. Драко остановил Поттера, пресек его взглядом, и в этот момент тот принадлежал ему, только ему. Драко пихнул в него дурацким батончиком с Мерлином, намеренно обжигая легким касанием к коже, и пальцы его при этом словно горели, горели, зараженные рьяным безумием. Четыре лестничных пролета. Боги! Такая лава растекалась в жилах, пылала в его крови. Впервые он вышел из этого дома победителем. Иррациональная радость клокотала внутри Драко. Озвучить свою догадку, понять ее, объяснить он не мог бы даже под пыткой. Но он точно знал! Знал! Знал! Знал, что произошло сейчас. И знание это, не озвученное, не осмысленное, сжимало его сердце, учащало его ритм, рвалось истеричным криком из груди. Он уткнулся лбом в руль скутера, охлаждая голову, приводя себя хоть немного в порядок. "Отчего с тобой всегда вот так?! Так сложно и так понятно, так резко и дурно, но манко... до чего же манко. Господи! Да есть ли, есть ли хоть кто-то на земле хуже и лучше тебя?!" Неделю или больше Драко жил как в бреду. Он ждал и боялся — ждал вызова и боялся себя и его. Казалось, что точка невозврата пройдена, что все теперь обличено пониманием происходящего, что вот чуть-чуть качни на долю миллиметра этот маятник, и ход судьбы уже будет не остановить. Они полетят оба, полетят в свободном падении, как с самой высокой горы. И либо, расправив крылья, воспарят над всем миром, либо разобьются оземь... но вместе. Блядь, совершенно точно вместе! Не могло быть по-другому! Не мог он так ошибаться! Желтая пресса больше не волновала его, как не беспокоят льва назойливые мухи. Напротив, теперь он жадно вглядывался в лицо Поттера на всех этих низкопробных снимках и видел лишь отрешенность и зов. Он даже тайком, стыдясь и прячась, на работе вырезал один наиболее удачный снимок и пришпилил его к дверце своего шкафчика в раздевалке для персонала. "Позор", — смеялся сам над собой Драко, каждый раз открывая жестяную створку, откуда на него глядели затуманенные, печальные глаза. Однажды он не выдержал, и это наваждение, это неописуемое влечение погнало его среди ночи к лофту, к его окнам. Драко не прятался. Остановился на другой стороне дороги под самыми окнами и простоял там с полчаса, глядя на тусклый свет, падающий на заветный балкон. Все тело будто покалывало, и вовсе не от мороза ночи, а от желания увидеть. Увидеть его. Качнулся легкий, почти прозрачный тюль, и за окном мелькнул силуэт... Сердце Драко замерло, пропуская пару ударов, губы приоткрылись, готовые кричать, кричать как обезумевший менестрель под балконом возлюбленной. — Гарри, Гарри... — шептал он беззвучно. Больше он не приходил к дому Поттера, уж слишком сильно было желание подняться наверх, слишком неодолима была жажда. Опасно. Страшно. Невыносимо. Он был переполнен до краев всеми этими чувствами. Тронь — и взорвется. Совсем небольшая, легкая передышка настигла его в Рождество. Поддавшись теплым уговорам Сильвии, Драко поужинал с ней и Хесусом, погрузился в чужое уютное счастье и был рад в этот раз отвлечься от своей одержимости и бесконечного гона. Поздним вечером, сытый и разморенный, с горячим контейнером домашней еды и сертификатом на уже оплаченные курсы по изучению итальянской кухни, подаренным ему четой Ласерв с намеком и негласным обещанием, Драко вернулся домой, усмиренный мягкостью снега и мерцанием фонарей, всем этим мягким покоем. Не самый плохой год, не самый плохой рождественский ужин. Даже собственная квартира в этот вечер не казалось пустой и не имеющей к нему никакого отношения. Нет, вот ведь... Это его жизнь. Теперь она вот такая — его маленький дом, его диван и его маленькая кухонька. На столе теплый обед, свидетель того, что у него и тут есть друзья. Скоро перелистнет календарь еще один год, и останется еще меньше, останется совсем недолго. Да и так ли сильно хотел он теперь покинуть это место? Драко не включал телевизор, хотелось тишины и мирного ощущения дома и своей цельности. Он растянулся на узкой кровати и попробовал представить, что в этот момент делает Поттер. На лице моментально появилась улыбка, и он не стал сдерживать ее, не стал прятать в складках шарфа, как часто, пристыженный сам же собою, делал порой, когда вдруг на улице или в пиццерии вспоминал о Гарри. Сейчас Драко позволил себе улыбаться, закрыть глаза и представлять, видеть сквозь покров своих мечтаний, как Гарри сидит в кресле, наверняка в доме Уизли, где же еще, и набивает рот пирогом, глупо шутит и смеется над всем сразу. Он представил его радостным и счастливым, окруженным заботой и друзьями, подарками и хлопушками. Драко хотел, чтобы было так. И пусть он сам сейчас один в этой не знавшей страсти постели, весь в грезах о том, кто, возможно, никогда и не думал о нем в этом смысле, но ему хотелось, чтобы сам Гарри в эту ночь был счастлив и любим. Драко уже почти задремал, убаюканный этими свободными светлыми образами, когда что-то заставило его насторожиться и сесть в кровати. Такой знакомый звук — царапанье и шорох... за окном! Не может быть! Этого никак не могло быть, но вот он — за окном, покрытым хитрым узором инея, хлопал крыльями филин, серенький и небольшой. Эта такая привычная в прошлом картина сейчас просто обескураживала, выбивала почву из-под ног. Никто, совершенно никто не мог прислать к нему сюда сову. Это было запрещено. И был лишь один человек на всем свете, кто мог бы дерзнуть нарушить все правила и предписания Министерства и Аврората. Еще не открыв фрамугу и не запустив морозного воздуха внутрь, Драко уже точно знал, от кого прилетел этот серенький пернатый почтальон. Едва скинув в протянутую руку небольшой сверток, филин исчез в темноте рождественской ночи, оставив ошарашенного Драко стоять возле раскрытого настежь окна. Настежь, как и его душа сейчас — вся, совершенно вся нараспашку. И страшно было открывать этот кулечек. Что выпрыгнет оттуда? Что бы это ни было, оно сразу попадет в цель, в самую сейчас распахнутую сердцевину Драко Малфоя. Трепетно, намеренно оттягивая момент, Драко бережно развернул-таки бумагу и тут же ахнул... На его ладони, такой повзрослевшей и мозолистой, лежал перстень. Перстень отца. Символ. Строгость. Власть. Гордость. Его наследство. Все, что у него осталось. Все, что он и не мыслил получить и увидеть вновь. Драко сжал перстень, не спеша примерять его. Имел ли он на это право? Имело ли вообще теперь это смысл? Наследник чего он теперь? Обруганной фамилии? Бесприютности? Хулы? Не он ли сам хотел отринуть прошлое и начать все с чистого листа, дать новую ветвь роду Малфоев, без оглядки на былое. Так мог ли он принять этот обелиск всему ушедшему? Носить его на своей руке, постоянно созерцая немой укор и напоминание. Нужно ли ему это теперь? Но сейчас даже это, казалось бы, первостепенное в его жизни, было не так важно, как важен был сам подарок. Сам жест и то, что он собой говорил. Ведь это был подарок. Самый что ни на есть подарок на Рождество. И не просто абы какой, а единственный в своем роде! Его ведь еще нужно было раздобыть, как-то завладеть им, вырвать из лап законников, обойти, возможно, министерскую систему. И все это время думать, думать о нем, о Драко, о том, что ему подарить, что именно ЭТО нужно и важно подарить. Никогда еще Драко не понимал суть и смысл выражения "словно Солнце проглотил", а вот теперь понял. Жгло и сияло изнутри это необъятное, не помещающееся внутри Солнце и грело, грело, согревало все вокруг. Казалось, он не знал себя до этого момента, не знал того, что так долго и бережно хранилось в тайниках его души. Воспламененный всей гаммой неизведанных доселе чувств, он исступленно смотрел на гладкий перстень в своей руке, выдававший ему так много. Нечаянно ли или преднамеренно, он не знал, но он был околдован, сражен наповал этим проявлением участия, этим вниманием, таким громогласным, откровенным. — Чародей, — прикрыв глаза, счастливо шепнул Драко в тишину своей комнаты, — ты чародей, колдун, — сквозь время и расстояние обращался он к единственному заклинателю своего сердца, единственному на всем белом свете человеку, сумевшему расколоть ядро его души, взломать его и присвоить навсегда то, что многие называли божественной искрой, эфирным духом или попросту истинной любовью. О том, чтобы уснуть после такого, не могло быть и речи. И Драко парил, да, именно парил по своей комнате, будто он и не человек, а всего лишь ментальное тело. Метался из угла в угол, бледный и всклокоченный. Ему ужасно хотелось бежать, хоть куда-нибудь бежать, бежать, рассекая грудью вьюгу и ветер, слиться с ними, кружить, как метель, и петь вместе с ней, эхом в водосточных трубах, вздымать полы одежд прохожих, смеясь над их ворчанием. Влететь сквозняком через щели в двери и голосом наконец-то счастливо-свободной беспечной стужи шепнуть в заветное ухо: — Я здесь, я твой. Именно таким возбужденным, распахнутым, горящим и застал его утром прибывший по традиции в этот день Блейз. Драко налетел на него как ураган. Кружил, обнимал, тараторил что-то о дружбе и прекрасном, просто прекрасном дне. Блейз, поддавшись его настроению, тут же стал рассказывать новости и истории, перепрыгивая с одной темы на другую. Он, смеясь и радуясь такому воодушевляющему приему, раскладывал на столе свертки, что принес с собой. Подарки от Нарциссы и Панси, и от него самого, пакет сладостей и фруктов, цветы, немного теплой одежды и несколько книг, газет, письма и открытки. Он как фокусник извлекал все это пестрое великолепие из карманов, увеличивал до нужных размеров и все говорил и говорил, не замечая, как его друг вдруг застыл возле этой кучи волшебных даров, как распахнулись и округлились его резко потемневшие глаза, как дрогнули губы и взметнулась к ним ломкая рука, сдерживая готовый вырваться крик. Драко уже больше ничего не слышал, не слушал, не видел и не чувствовал. Видимо, так и выглядит человек за секунду до смерти, когда его поражает молния, за долю падения песчинки до того, как его пронзит насквозь испепеляющая боль. Ровно свернутая втрое свежая хрусткая газета. И фотография была так хороша, так ловко был пойман кадр, удачно передающий суть происходящего. Крыльцо знакомого Драко здания банка, Гарри, чуть откинув голову назад, счастливо и искренне улыбался высокому, словно принц, красивому Чарльзу Уизли и нежно сжимал его протянутую руку, оглаживая ее своими дивными пальцами. И тут же был пойман ответный взгляд добрых, чуть миндальных, глаз. Так много доверия и теплоты в этом кадре. Эти двое... Это не какой-то вырванный снимок с очередным хостом, не грязный поклеп, не наглая правда ради желтой сенсации — тут было столько чувства, трепета, даже романтики. Да, вне всякого сомнения, кадр был очень удачный, сумевший передать нежное отношение двоих людей друг к другу, он сквозил светлой радостью. Гарри на фото все улыбался и улыбался, раз за разом сжимая руку Чарльза Уизли. А Драко все падал и падал, и падал и падал... — Представляешь, — громко смеялся Блейз, ткнув пальцем в газетный заголовок, — кто бы мог подумать, что Поттер свяжет себя с этим Уизли! Хоть так, хоть эдак, — потешался Забини, — а Уизли-таки заграбастали себе Золотого Мальчика! Но Драко не слышал ничего, не слушал — он все падал и падал, и падал и падал...