Подснежник

Наложи пару швов на свои запястья Ты знаешь, бывало и хуже Петелька на шее совсем разболталась Давай-ка потуже Обними меня крепче Чтоб кости покрылись обилием трещин И высосав соки друг друга от сильных увечий С тобой в этой позе застынем навечно Разобьём посуду, что стоит на столе Мы с тобою станцуем на битом стекле Обольёмся бензином, потом подожжём Это всё для того, чтобы было теплей Это мой способ быть с тобой рядом... @Deep-ex-Sense

В те несколько праздничных дней Гарри чувствовал небывалый душевный подъем. Увлеченный, окутанный новыми чувствами, уже совершенно беззастенчиво живущими в нем и живущими вполне осознанно, он с удовольствием отдался на волю теплым волнам, омывавшим его сердце. Своим внезапным порывом и благостью воображаемых реакций со стороны дорогого ему человека — да, дорогого, бесценного, единственно нужного — Гарри будто ставил наконец итоговую подпись под всеми своими сомнениями и метаниями. Будто этим своим жестом он открывал новую главу в своей жизни, и волнение и трепет так и щекотали его изнутри. За каких-то пару часов перемена в его поведении и душевном состоянии была так разительна и очевидна, что вызвала веселое недоумение у всех Уизли, к которым он вернулся после удачного предприятия в банке. Гарри был счастлив сам собою, так восторжен и приветлив, что заразил своим обаянием всех. И то Рождество оставило о себе воспоминание настоящего семейного торжества, общего единения и радости. Давно уже он не беседовал со своими друзьями так долго и с таким наслаждением, искренне интересуясь их делами, слушая истории о каком-то далеком для него, но таком милом быте, детях, мелких, но очень важных событиях. Свечи так сказочно мерцали на елке, тихий смех и звон бокалов, ароматный ужин и вновь бесконечные разговоры. И даже воспоминания об ушедших навсегда, не доживших до этого прекрасного дня, не омрачали в этот раз семейные посиделки, а лишь дополняли светлой грустью их вечер честной, выстраданной возможностью наконец-то просто скорбеть и любить тех, кого рядом нет. Свет словно лился изнутри Гарри, он не узнавал себя, не мог поверить тому, что так преобразило его, но щедро делился этим светом, безмолвно храня свою драгоценную тайну, охотно дарил его. Ведь его было много, так много — хватит на всех, на каждого. Он любил в этот день, любил их всех разом и по отдельности. Как красивы были лица его друзей, их мысли и речь. Он готов был обнимать их без конца, благодарить за все, даже за то, что они просто были и были вот такими. Самыми лучшими. Два дня под ласковой сенью гостеприимного к нему с детства дома Гарри провел в эйфории. Не смутили его ни ворчание Чарли о придурках газетчиках под утро, ни смешное бурчание чуть перебравшего накануне Рона, ни строгие выговоры мужу от Гермионы. Все было так прекрасно. И солнце. Столько солнца за окном и в груди. Он все время думал о Драко, и мысли эти лились, как весенняя капель. Они были как оттепель в его душе, как шелест первой ранней листвы, обещающей, что все теперь будет иначе, по-новому, совсем-совсем по-другому. Гости, прибывшие на Рождество в Нору, потихоньку стали разъезжаться кто куда, и Гарри, не желая злоупотреблять добротой хозяев дома, откланялся тоже, но не спешил домой. Ему хотелось задержаться в таком знакомом, привычном для себя мире, остановить это мгновение беспечной радости и ожидания счастья. Будто какой-то невидимый сверчок внутри подсказывал ему, что вернись он сейчас домой, и дымка рассеется, развеется этот эфир сладостного предвкушения. Гарри чувствовал себя невероятно счастливым, озорным, совсем юным. И хотелось что-то сделать такое, чтобы еще немного продлить очарование момента. Запомнить эти дни как истинное, немыслимое волшебство. Сберечь его в памяти навсегда. Вмиг возникшая, казалось, безумная идея завладела им молниеносно и целиком. Он не дал себе время на раздумья, чтобы не отступить в последний отрезвляющий момент, хотя и понимал всю причудливость своего странного желания, но не стал сдерживаться. Без труда сговорившись со смотрителем замка и пространно объяснив свои намерения желанием вложить свои капиталы во что-то вневременно-ценное, он с замиранием сердца шагнул в ворота Малфой-мэнора, пустующего вот уже который год. Никто не решался купить этот мрачный замок, бывший свидетелем печальных событий, но для Гарри теперь это место было чем-то иным, чем видели все другие. Не тем, что можно было бы предположить после всего, что он самолично пережил в этих стенах. Нет. Сейчас, идя по главной, заросшей уже, но по-прежнему величественно-красивой аллее, сейчас Гарри чувствовал лишь трепет и интерес. Все эти камушки когда-то хрустели под Его легким шагом. Именно этой, несоизмеримо огромной к ладони, вычурной ручки касались длинные изящные пальцы. В середине широкого плато виднелся сухой, опустевший фонтан. И так легко было представить задумчивый взгляд глаз цвета талых льдинок, устремленный на него из большого сводчатого окна. Массивная дверь бесшумно отворилась, и Гарри вошел в просторный запущенный холл. Именно сюда возвращался Он после очередного семестра в школе или после долгой, утомительной прогулки в саду. Здесь сбрасывал свою легкую мантию в руки проворных домовых эльфов, не удостоив их и кивком, эту огромную каменную лестницу видел Он каждый день, по этим перилам скользила Его ладонь. Гарри провел рукой по древесине старинных поручней. Пыль взметнулась небольшим облачком, и Гарри, улыбаясь, вывел пальцем на пыльном слое округлый вензель D. Эхом отдавался каждый его шаг по ступеням, выцветшая ковровая дорожка, сильно истлевшая и тоже запыленная, не поглощала звуков его осторожной поступи. Длинная галерея второго этажа расходилась в две стороны и была украшена мелким узором на обшивке стен. Именно его видел Драко изо дня в день, поднимаясь к себе в комнату. Как призрак скользил Гарри вдоль бесчисленной вереницы закрытых комнат, не зная, в которую войти, и не решаясь отпереть хоть одну из них. Посередине коридора у стены стоял небольшой элегантный столик с пузатой вазой поверх стеклянной столешницы, рядом лежала книга. Может, это Он оставил ее тут, в спешке? Небрежно бросил, когда был здесь в последний раз. Поддавшись интуиции, Гарри легонько толкнул ближайшую к столику дверь, и она тут же беспрепятственно отворилась. Шторы были не опущены, и комната, большая, просторная, была вся залита зимним светом. Это явно был дамский салон. О том говорила и мебель с изящными завитками, и весь антураж в целом. Картины, спокойные тона и даже наброшенная на спинку кресла шаль, небольшой письменный стол у окна и бюро. Все в слое пыли, но по-прежнему словно ждущие хозяйку. Будто вот-вот послышится шелест платья и царственная стать рассечет этот застывший в недоумении воздух. На столе был идеальный порядок — перья, чернильница, пресс папье, стопка бумаг и сургуч, несколько книг и тетрадей и пара красивых рамок с миниатюрными портретами. Дыхание Гарри сбилось, он медленно подошел ближе и замер, испытав страх перед силой чувств, охвативших его. В небольшой золоченой овальной раме на секретере стоял среди прочих портрет. Его портрет. Гарри хорошо помнил Драко таким. Он поднес портрет ближе к лицу, разглядывая все до мельчайших подробностей. Тот же талый лед в глазах, поворот головы, линия подбородка, зачесанные назад прямые волосы, сухие губы, такие упрямые. Строптивец. Дерзкий, своенравный, но безвредный и напуганный своей судьбой. Он был великолепен. Просто невыносимо хорош собой. Гарри потерял счет времени. Все смотрел и смотрел на этот искусно выполненный портрет Драко Малфоя. Еще того Драко. Того, которого он никогда и не помыслил бы назвать своим. Половица позади него скрипнула, и Гарри, встряхнувшись, резко обернулся. В дверях стоял смотритель замка, так доброжелательно впустивший его сюда. — Вы еще не закончили осмотр, мистер Поттер? — любезно уточнил сторож. Гарри, всполошившись, словно пойманный на чем-то недостойном, завел руку с миниатюрным портретом за спину, мгновенно смутившись своего поведения. — Нет, нет, спасибо. Я уже закончил, — он уверенным шагом пошел к выходу из комнаты, все так же сжимая овальную раму в руке и воровато пряча глаза, но смотритель и бровью не повел, а может, и впрямь не заметил чудно́го поведения Гарри Поттера. Да и кто бы стал прекословить ему. Домой, в Сохо, Гарри вернулся лишь вечером третьего дня. Он неспешно бродил по улицам Лондона и, казалось, весь мир улыбался ему. Давно уже еда за обедом не казалась такой удивительно вкусной, а все люди вокруг столь приветливыми и красивыми. У выхода из ресторана, откуда сытым и разморенным вышел Гарри, стоял уличный музыкант и что-то наигрывал на скрипке, сжимая ее мерзлыми руками в перчатках со специально срезанными пальцами. Нежная неизвестная мелодия неслась, подхваченная ветром, по улице, сливаясь со снегом. Гарри не знал этой музыки, не знал, кто сочинил ее, но в этот момент она вся была для него. Только для него одного струилась она, захватывая душу собой и раскачивала словно в колыбели, утешая и даря надежду. Гарри аккуратно положил несколько купюр в видавшую виды шляпу у ног музыканта и отправился домой, все еще охваченный этой тонкой музыкой, ее силой и разрывающей мощью. Всю дорогу он не переставал думать о Драко и об этой нежной музыке, как о чем-то едином. "Ты — музыка в моей душе, ты — ее свет, ты — чистый белый снег, ты — мой теперь. И пусть хоть все ядом изойдут и криками, хоть проклянут меня все святые мира, я буду любить тебя. Тебя мой снег, моя музыка, мое холодное сердце". Покинутый в спешке беспорядок его дома неприятным напоминанием резал глаза. Нет, все это в прошлом. Все это осталось там, по ту сторону его новых чувств. Раздевшись и заварив себе чай, Гарри убрал все, что было на столе, и бережно достал из нагрудного кармана так нелепо похищенный им портрет. Он поставил его в самую середину и долго с улыбкой смотрел в упрямые глаза юного лорда Малфоя. Он так и уснул на диване, обнимая плед, и до самого конца, уже с отяжелевшими веками все смотрел и смотрел на это умное, строгое лицо. — Я жду тебя, — сонно шепнул Гарри и прикрыл наконец глаза. И он ждал. Ждал три дня, занимал себя всем, чем только можно было, без конца мысленно вопрошая: "Ну сколько, сколько еще должно пройти времени? А вдруг он не понял? Или не получил? Да, нет. Ведь филин вернулся с пустыми лапками — значит, послание было доставлено. А может, он не знает, что это я или..." Этих "или" и "может" было такое бесчисленное множество! И все они разъедали Гарри, нервировали его. Он не знал, что делать, куда себя деть и что думать. Ведь поступок его был так очевиден, так понятен... "Что же ты медлишь? Почему не отзовешься? Ведь я видел в тебе такую же боль и пламя, я чувствовал, я знаю, я знаю..." Мысли эти не давали покоя, не покидали его даже во сне. Ожидание стало нестерпимым, его деятельная натура не выносила этой статичности, но вся многоопытность Гарри в делах из плоскости вожделенно-плотского тут же пасовала перед ситуацией, выходящей за границы только физического влечения. Он не знал, как поступить теперь, когда определил в себе не только страсть и похоть, но влюбленность, желание быть рядом, оберегать, заботиться, открыто признать свои чувства и ждать... Господи, опять ждать! Ждать, ждать! Нет, невозможно. Это было уже чересчур. Стрелки на часах еле двигались, время будто застыло. Как это можно вытерпеть, когда все рвется из тебя, все трепещет? Ждать, даже не зная чего именно ждешь, не зная точно, придет ли Он, понимает ли само ожидание Гарри. Да святые небеса! Издергав себя окончательно, Гарри плюнул на все и на исходе четвертого дня бессмысленного выжидания и пустых размышлений набрал номер пиццерии. И стоило ему закончить этот формальный, но давшийся ему с таким трудом разговор, как он припал к входной двери и глазку в ней и снова начал ждать. Понимая теперь, что он ненавидит более всего на свете — чертово ожидание и неизвестность! Он не думал о том, как выглядит со стороны, не хотел даже представлять. Оставшись вот так, один на один со своей одержимостью, у него не хватало уже сил на выводы. Часы громко тикали в абсолютной тишине лофта, так же громко раздавались удары их безжалостных стрелок, как и удары истерзанного этим ненавистным тиканьем сердца Поттера. Драко вышел из лифта с коробкой пиццы в руках. Черный пуховик нараспашку, кудри припорошены снегом. Он тряхнул головой, и серебряные снежинки посыпались с его волос на плечи. Гарри даже дышать перестал, намертво впечатываясь в свою дверь. Из своего наблюдательного пункта он разглядывал, как, словно в нерешительности, медлил Драко в коридоре, как свел он брови и чуть прикусил уголок губ. Гарри не мог ждать уже ни секунды и распахнул дверь настежь. Он замер за порогом, вонзаясь пытливым взглядом в удивленное и тут же вспыхнувшее лицо Драко. — Так сильно проголодался, что ждешь у двери? — сощурился тот. — Да, очень, — сглотнув, ответил Поттер. — Пицца, — процедил сквозь зубы стандартное оповещение Драко, подходя ближе, и сердце Поттера рухнуло вниз. "Нет, боже, нет! Только не так. Только не этот тон!" — Привет, — вслух глухо ответил он, все еще надеясь, надеясь, что ошибся. Драко не ответил и пихнул в его руки коробку с "Дьяволой". — Понравился подарок? — выжал из себя Гарри, уже зная, что зря, все зря, все слова зря. Драко дернулся как от удара, взметнулась гроза в его глазах, полыхнула яростью. — Так и знал, что это твоих рук дело, — прошипел он и вынул тут же, как фокусник, из кармана куртки тот самый перстень, он с силой шлепнул им о коробку пиццы в руках Гарри, оставляя его на крышке, — мне ничего не надо от тебя! Не надо твоих подачек и шуток. Думаешь, меня вот так можно развести?! — лицо его исказилось такой злобой, что Гарри невольно отпрянул. — Думаешь, я куплюсь на лживые театральные жесты? Картон под пальцами Гарри захрустел, желваки забегали по его лицу, боль, такая острая и сильная, стала настолько явственной, осязаемой, почти живой. Эта живая субстанция выпустила когти и исполосовала все внутри Гарри, она рвала, кромсала, не давала вдохнуть. И справиться с ней, забить ее до смерти, уничтожить был в силах только гнев. Гнев адский, дикий, начиненный внезапной обидой и горечью потери. Гнев чуть склонил голову и ехидно ухмыльнулся, плотоядно разглядывая Драко. Гнев отбросил коробку с пиццей в глубь лофта, и звякнуло отлетевшее куда-то в сторону вместе с картоном кольцо. Гнев спружинил и сделал мягкий шаг вперед. Он поглотил боль, сожрал ее с потрохами и выплюнул непережеванным месивом. — Ты плохо выглядишь, — опасно ласково сказал гнев. — Тебе какое дело, — огрызнулся Драко, сощурив глаза. — Ты прав, никакого, — в отвращении дрогнули губы гнева, — просто так ты еще уродливей, — смаковал он каждую букву. — Пошел ты, сука, к Мордреду! — крикнул Драко уже вполоборота. Одним легким прыжком Гарри схватил Драко за плечо, втаскивая в свою прихожую. Он с силой прижал его к стене, навалившись всем телом и зажал рукой горло. — Что это ты дерзишь мне, а? Колючка? — он резким движением колена раздвинул ноги Драко, втискиваясь промеж них и еще сильнее вдавливая того в стену, зашипел. — Я мог бы взять тебя прямо сейчас, если бы захотел, — цедил он прямо в пылающее яростью лицо Малфоя, в его распахнутые от ужаса глаза, — я ведь могу пользоваться магией, в отличии от тебя, идиота. И мне даже палочка не нужна для того, чтобы скрутить тебя, — он с силой приложил Драко затылком о стену так, что с потолка посыпалась белая пыль, — я мог бы выебать тебя прямо тут, в дверях, всухую, даже штанов с себя не снимая. Если бы захотел... — он прижался щекой к щеке Драко и самым кончиком языка провел по горящей скуле. — Но я не хочу, — брезгливо отпрянул он, — не хочу тебя. Ты такой страшный. Голова Драко безвольно опустилась, отросшие кудри скрыли лицо. — Отпусти, — шепотом сказал он. Но Гарри с силой схватил его за запястье, сжал, оставляя алый саднящий след, а второй рукой поднял лицо Драко, сжимая за челюсть. — Ты такой слабый. Такой жалкий. Всегда таким был. А теперь еще и такой некрасивый, — глядя прямо в бездонные глаза, упивался своим гневом Гарри, — каково это, Драко? Каково быть недотраханным отребьем? — выпалил он и резко отпустил из железных оков и лицо, и руку Малфоя. Драко дернулся, нижняя губа его дрогнула, поджимаясь, а в уголке правого глаза блеснула и вмиг пролилась слеза. Гарри видел, как стекла она по пылающей щеке к подбородку и полетела вниз к его ногам. — Невыносимо, Поттер, — сухо ответил Драко, — это невыносимо. Он, чуть покачиваясь, скользнул к двери и, шатаясь, пошел к лестнице. Петелька на шее совсем разболталась...