Подснежник

Мальчик, который выжил. Повзрослел, не успев подрасти. Спасая весь мир, к сожаленью, Себя не сумел спасти, Сохранить, уберечь, расправить Крылья за хрупкой спиной. Но впереди, мой (не)ангел, Главная битва — С собой. @ Еще-одна-Малфой

— Душно мне, тошно... Тошно, — скреб Гарри ногтями пол в том месте, где, думалось ему, упала та самая слезинка. И удивлялся он, почему она, подобно серной кислоте, не прожгла дыру в половицах, не шипит белой пеной под его руками. Ведь его-то, его прожгла. Прожгла насквозь, разъела тело, мясо, кости. Но не было и следа от нее, ни намека, ни пятнышка. — Тошно мне, тошно, — скреб и скреб по гладкому дереву Гарри, — дрянь, вот ведь дрянь, как посмел, как не сдох на месте... — вонзался он костяшками кулака в стену, до крови расшибая их. И башкой бы впечатался, разбил бы ее, да толку-то. Гарри вскинулся и, схватив куртку, побежал прочь из дома. Все мысли вдруг выцвели в его голове, высохли, все внутри него замолчало. Будто кто-то выключил звук на всех небесах. Ничего, ни одной мысли, ничего не тревожило его более, такая звенящая пустота образовалась внутри. Он шел, не разбирая дороги, не заботясь о морозе, сворачивал бездумно раз за разом, не чувствуя ни земли под ногами, ни холода. И лишь заноза в подушечке пальца, что впилась под кожу острым краем, саднила, воспалялась и пульсировала. Только ее и чувствовал Гарри. Крошечную, микроскопическую щепку под тонкой кожицей. Лишь она, эта маленькая соломинка, все ещё напоминала ему, что он живой. Петляя, будто запутывая след, он брел и брел. Дома перемешались меж собой, гул дороги, машины, смешные люди — все слилось в один кадр, мерцающий и повторяющийся. Город кружил и кружил его, словно он был в зачарованном лесу, где куда ни свернешь — все одно — придешь туда, откуда пришел. Морок. Его собственная душа была тем мороком для него, она крутила его по мегаполису, не давая остановиться, щадила воспаленный разум, не выпускала из лабиринта и не допускала мыслей и чувств. Оберегала его, как наш мозг оберегает в минуту невыносимой боли наше тело, отключая сознание и увлекая телесную оболочку в блаженное забытье. Потому что стоит пасть этому защитному барьеру, тут же тело пронзит шок — болевой шок, уничтожающий мысли, рвущий нервы, останавливающий сердце. И тогда уже ничто не будет отделять наше тело от небесного свода. Вот и душа Гарри оберегала его. Кружила, манила, путала, заставляла петлять по Лондону, не впуская в его разум болевой шок от осознания произошедшего. Словно добрый ангел с правого плеча, она задавала направление его ногам, ритм его усталому, высохшему сердцу и шептала в ухо тихим, едва различимым голосом небесного эфеба: "Бейся. Время биться". Шумный Сохо давно сменился тишиной состоятельных, комфортабельных районов, но и великолепно вылепленные фасады старинных особняков тоже остались позади, уступая место современным домам. Районы плавно перетекали один в другой, снег все падал и падал, а ветер завывал порой, словно главный трубач в оркестре этой зимней ночи. Пальцы Гарри одеревенели, все тело сковало холодом и усталостью, мышцы налились свинцом, но он, казалось, и не чувствовал этого, все шел и шел, отпугивая своим видом уже редко встречающихся прохожих. Его пустой, безумный взгляд страшил, глаза слезились от порывов ветра, но он смежал веки редко, будто специально не моргая, таращил глаза, и взгляд его был ужасен. Там, на самом дне этих пустых, обветренных глаз, мелькало все то, о чем он пытался не думать... Это даже не боль и вовсе не разбитая надежда. В этих неестественно замерших, распахнутых глазах была смерть. Его собственная. Гарри Поттер умер сам для себя, и теперь у него была одна дорога... В "Дырявом котле" Гарри очутился, ведомый все тем же незримым руководством души, сам не понял, как оказался у знакомых дверей и почти несгибающимися уже пальцами толкнул их, вваливаясь внутрь теплой таверны. Он сел на первый попавшийся стул, тяжело дыша, словно за ним долго гнались. Вокруг его силуэта клубился морозный пар, а у ног стала образовываться лужица талого снега. В мгновение ока возле оказался расторопный хозяин таверны. — Мистер Поттер, сэр? — встревоженно обратился он к Гарри. — Вам что-нибудь нужно? — топтался он на месте, а за спиной у него уже образовалась небольшая толпа заглядывающих через плечо людей. — Мне... — с усилием разомкнул губы Гарри. — Мне нужно идти дальше, — выдохнул он и облизнул ссохшиеся синюшные губы. Подумав с пару секунд, он добавил: — И, если можно, какое-нибудь укрепляющее зелье, — казалось, на это небольшое предложение ушли все его последние силы. Он откинулся на спинку стула, и вмиг вся усталость, холод и дрожь навалились на него, будто только и ждали этого момента. Тело хотело отдыха, передышки, но душа... Душа не позволяла — она гнала его дальше, дальше. Нельзя останавливаться, нельзя сидеть, нельзя, нельзя, иначе... — Вот, мистер Поттер. Это из моих личных запасов, — поставил на стол перед Гарри небольшую склянку хозяин таверны, — оно очень быстро действует и должно помочь сразу, — он деликатно помялся и, тут же развернувшись к толпе зевак, громко, совсем уже иным тоном гаркнул: — А ну разошлись! Чего столпились?! Дайте человеку покоя. Но взбудораженные посетители и не думали расходиться, а лишь отошли на пару шагов. Под их шепотки и перемигивания, в которых Гарри мерещились порицание и ехидство, он выпил настойку залпом и тут же попытался встать. Хозяин не обманул — буквально сразу же Гарри ощутил прилив бодрости, магическое тепло разлилось по венам, одаривая усталое тело живительной силой. Уже твердым шагом Гарри пошел вглубь таверны, понимая, что теперь у него достаточно сил для аппарации. Перед оглушительным хлопком и круговертью он взглянул на столпившихся людей в зале таверны; в каждом лице чудилось ему осуждение, словно все эти люди знали, что он сделал, что сотворил с собой, со своей жизнью, с сердцем и с единственным дорогим ему человеком. И он был бы рад теперь, если бы хоть у кого-то из них, из этих сторонних незнакомых наблюдателей его падения достало смелости проклясть его, и без того проклятого. Знакомые маленькие домишки встретили его провинциальным уютом. Дым из труб нашептывал что-то домашнее и ласковое. Вокруг ни души. Годрикова впадина — безлюдная тихая гавань, пристань его сердца, сюда оно вело его, сюда направляло все это время. Нехоженый чистый снег скрипел под ногами, поблескивая в свете желтых фонарей. Конечно, он знал дорогу — нашел бы ее с закрытыми глазами. Ворота кладбища ржаво скрипнули, и с дерева взметнулся потревоженный звуком ворон. Укрытые снегом холмики — множество чужих драм и потерь... среди них — и его тоже. Гарри встал у могилы родителей, а потом и присел возле нее на корточки, опускаясь в глубокий сугроб. — Мама... — тихо позвал он. — Мамочка. Слезы полились сами. Не сдерживаемые, желанные, только здесь и возможные. — Мамочка, я пришел. Я пришел. Мамочка. Мне так плохо, так тошно. Гарри сместился на колени и уткнулся в них лицом. — Мамочка, мамочка, — звал он, шептал снова и снова, — я не знаю, как жить. Я не знаю, кто я. Я — чудовище. Я противен себе и... Ему... А он... Мамочка, он такой чистый, как снег, как свет, никакая грязь к нему не прилипла. А я. Я такое делаю! Мне так стыдно и больно, и плохо. Я не хочу этого, не хочу. Мамочка, я не знаю, что со мной. Почему, почему мне так больно? Я не знал, что бывает так больно от этого. Я не хочу, не хочу больше. Я весь в грязи, от меня ничего не осталось. Нет больше Гарри. Вашего Гарри нет. Снег проникал ему под ворот куртки, колени промокли, на заплаканном лице стянулась стылая корочка. Гарри не видел уже ничего вокруг, только белый камень. Белый, как и все прекрасное, как вся жизнь и даже гибель его родителей. Все белое вокруг. И только он черным чернильным пятном марал собой эту первозданную чистоту, этот ослепительный свет. — Что мне делать, мамочка? Что? Что делать? Я не хочу так больше жить. Я жить не хочу. Не хочу. Что мне делать? Он поднял припухшие глаза робко, словно этот яркий свет мог поранить его, обличить еще более, чем он сам. Но вокруг была тишина, пустота, кладбищенское безвременье. Глухая ночь перерождалась в предрассветные сумерки. Белый камень в белом снегу сиял в первых холодных лучах, озаривших надпись на могильной плите: "Последний же враг истребится — смерть". Гарри вздрогнул. Луч солнца словно намеренно полоснул по выбитой в камне фразе: "Последний же враг истребится — смерть". Мелкой рябью замелькала перед глазами Гарри вся его жизнь. Все взлеты и падения. Все лица. Все, кого не смог спасти и защитить, все те, кого он оттолкнул, кого обидел, кого любил и кого ненавидел в своей недолгой жизни. Все события, что привели его в итоге сюда. Все уже свершилось, все было неизменно, все было в прошлом. Это умерло вместе с ним. Умерло там, на пороге его лофта, погребенное под одной-единственной слезой того, в ком, и только в нем, он еще мог видеть свое будущее. Новую жизнь, нового себя — только с ним. Переродиться, испив до последней капли всю судьбу, что была ему предначертана и вела его сюда, в этот миг, в этот день. Чтобы сейчас и здесь он решил для себя, кто он и каким путем пойдет дальше? Дорогой Тьмы или Света? Больше не будет шанса, не будет третьей попытки. Довольно он снискал расположение богов и вкусил их щедрых даров. Счетчик выключен. Черновик дописан. Теперь либо в огонь, либо набело. Горло сдавил спазм. Гарри физически ощущал, как корчится внутри него, сопротивляясь, что есть сил, бархатный демон, господствующий в нем вот уже сколько лет. Жалкое ничтожество, грязный слизняк. Ворочался он в душе Гарри, проклиная всех, изводя, упиваясь своей мерзостью. — Нет тебе покоя, нет места! — Гарри зачерпнул горсть снега и отер лицо. Сердце колотилось в груди так быстро, что гул стоял в ушах и кружилась голова. Он распахнул куртку и растер под свитером грудь ледяной рукой, замирая ладонью у рвущегося сердца, поглаживая его, усмиряя холодом. Он дышал глубоко, выравнивая пульс, и чувствовал, как покидает его все чужеродное, все темное, все плохое, как образуются в его эфирном теле новые чистые колодцы. Пока сухие и гулкие, но чистые... Правда, чистые. — Мамочка, — прошептал Гарри, утирая рукавом лицо, — я смогу, — мелко дрожа, закивал он. — Я понял, мамочка. Я смогу. Я стану другим. Я буду новым Гарри. Для тебя, для себя. Для него... Солнце вышло из-за горизонта, набирая ярую мощь и рассеивая последние гущи мрака. Гарри запрокинул лицо, подставив его под первое тепло. Была еще середина зимы, суровой и студеной, но для Гарри в этот день наступила весна.