Someone to Sit in Your Chair (Кто-то сидящий на твоем стуле).

Он проснулся от лихорадочного сна, дрожа, простыня промокла от пота. Уинстон тихо скулил у кровати. Он оцепенело встал, стянул мокрую рубашку и на автопилоте отправился искать чистую. Но их не было. За окном небо только начало приобретать более светлый оттенок синего, где-то далеко он услышал рычание животного. Уилл стоял перед разрушенным камином, голый, пылающий. Кирпичи начали выпадать из стен, из дырки, которую он вырыл давным-давно, черный рог пронзил ее насквозь, рос, рос и рос, пока не заполнил всю гостиную. Уилл почувствовал, как кипящая кровь коснулась его ног, он посмотрел вниз и увидел Уинстона, мертвого, разрезанного. Из его живота выпало ухо. Кто-то кричал. Уилл открыл глаза и впервые с тех пор, как попал сюда, был искренне рад проснуться в своей маленькой серой камере. Серый - это хорошо, серый - скучно. Он пристально вглядывался в бескрайнюю серость, которая является его призванием, и пытался контролировать свое дыхание. Краем глаза он заметил, что перед стеклянной стеной стоит Чилтон. (Чилтон хороший, Чилтон скучный). Через десять минут Уилл почувствовал себя гораздо более похожим на самого себя (в наши дни он был не так уж и похож), но Чилтон все еще был там. Уилл был раздражен. Он хотел сказать что-нибудь умное и обидное, но, открыв рот, почувствовал, как что-то застряло у него в горле (может быть, ухо?). Вырвался уродливый всхлип. Еще десять минут Уилл просто лежал на своей серой койке, уставившись в потолок, пока глаза его не загорелись, и он определенно не смотрел на Чилтона, пока тот переживал свой небольшой припадок. Он не заметил, когда это началось, но в какой-то момент услышал, что Чилтон что-то бормочет. Кровь стучала у него в ушах так громко, что он не мог разобрать ни слова. В любом случае это не могло быть чем-то важным. А потом слова начали медленно просачиваться сквозь оглушительный рев его сердца. "... Я никогда не придавал этому особого значения, но эти специи, то, что мама описала бы как se me hace agua la boca, на самом деле довольно грубый термин. Она была довольно приличной кухаркой, когда мы жили в Тринидаде. Это был самый уродливый остров, пахнущий углем и дохлой рыбой. Солнце прожигает дыру на этих голых коричневых сундуках, повсюду Красная грязь, иногда даже в твоем рисе. Его действительно следовало бы назвать indios y cristianos, а не moros y cristianos, учитывая цвет. Сказать, что это приобретенный вкус, было бы высшим комплиментом, но ей удалось сохранить его с оттенком comino и ajo…" Чилтон был по-прежнему таким же, как обычно, гнусавым и высокомерным, но тон его был каким-то более легким, менее обдуманным, он бессознательно переключался с испанского на английский. Уилл находил почти привлекательным позволить себе погрузиться в этот ровный поток голоса и этот кубинский остров с его красной грязью и палящим солнцем. Через некоторое время он почувствовал жар на своих руках, смывая холод кошмара; он почти чувствовал вкус тмина и чеснока на кончике языка вместо гнилой крови и горького пепла. Воздух липкий, а ветер соленый. Он не заметил, что закрыл глаза. Пауза в речи Чилтона мягко вернула Уилла к действительности. Он спросил полусонным хриплым шепотом. "Почему вы покинули Кубу?" Вопрос, казалось, заставил Чилтона внезапно вздохнуть. Уилл открыл глаза и увидел, как он комично поднял брови. В какой-то момент Чилтон, должно быть, сел на синий пластиковый стул для охранников, рядом с ним на земле стояла отделанная серебром чайная чашка с таким же блюдцем. Весь сценарий был смехотворен. Уилл усмехнулся. "Ты ужасный психиатр, Фредерик. Перестань так стараться." "Это сработало, не так ли?" "Вы не ответили на мой вопрос." "Однако я сомневаюсь, что стратегия взаимного обмена, создающая иллюзию равноправия, может считаться успешной, когда пациент задает слишком много вопросов." Почему-то Уилл не верил, что причина, по которой Чилтон выболтал свою детскую жизнь, охваченному паникой, предполагаемому убийце, в течение почти часа посреди ночи, была чисто стратегической (неважно, что это был явно односторонний разговор, как почти все разговоры, которые у них были). Он еще немного понаблюдал за Чилтоном краем глаза, с его нелепой тростью, чайной чашкой и синим пластиковым стулом. Он задавался вопросом, может ли Чилтон быть психиатром лучше, лучше врачом, чем кто-либо из них думал (хотя это не имело значения). Он устало закрыл глаза. "Возвращайся в постель, Фредерик. Это неортодоксально даже для вас - нарушать сон вашего пациента." Он услышал, как трость ударилась о землю, но еще не отошла. "Мы уехали, потому что она умерла. Спокойной ночи, Мистер Грэм."