Противоядие из яда

      На вечернее представление было не протолкнуться. Очередь тянулась едва ли не через всю улицу этой части городка, и говорили, что кто-то занимал место чуть ли не с самого момента оповещения о начале продажи билетов на шоу. Жуки всех сословий и возрастов желали увидеть, что же приготовили им яркие шатры и этот тихий перезвон, что манил за собой, стоило его услышать. Запах сахарной ваты и немного дымного шлейфа, что удивительным образом умудрялись соседствовать друг с другом, и быть приятными в этом тандеме.       Жучиху в красной накидке, что была утром, теперь сменил коренастый жук-бомбардир, гудящим басом распределяющий толкущихся у входа пришедших, заставляя соблюдать порядок. И, смотря на его глефу, никому не хотелось проверять нервы этого «взрывоопасного» охранника на прочность.       Внутри шатра всё было похоже на некий сон, дрёму или видение. Полутьма и мерно разгорающиеся и почти совсем затухающие алые огоньки в фонариках, что развешены по стенам. Сцена, по самому краю которой едва-едва заметен клубящийся след будто бы от только что потушенного огня. Как живой, он свивался в причудливые узоры, маня и отпугивая одновременно. Ведь к сцене нельзя было приближаться без особого разрешения, это не место для чужаков.       Когда, наконец, все были сопровождены на свои места, согласно купленным билетам, и тяжёлые ализариновые шторы опустились, скрывая выход из зала, зазвучали непривычные для зрителей, звуки тамбурина. Обычно ведь звучали барабаны. По-крайней мере, у тех циркачей, которые приезжали в городок до этих, окруженных аурой таинственности и светом ярких алых огней.       К тамбурину присоединился другой инструмент, чем-то напоминающий флейту, но с другим, более полым звуком. И казалось, что в этих звуках заключены вся жизнь и движение этого мира, вечного, меняющегося и, вместе с тем, неизменного. Это было поразительно. Самих музыкантов не было видно вплоть до момента, пока яркие огни не выхватили из темноты под куполом пару жуков в ярких красных одеяниях с золотыми узорами, что переливались в падающем на них свете.       Восторг. Удивление. Мгновения тишины и, вслед за тем, громогласные овации, сопровождающие артистов то тех пор, пока те не опустились на сцену, отводя лапки с музыкальными инструментами за спины, и не поклонились зрителям. А после… - Они, и правда, удивительные, эти двое,- Кресент поправил браслет на запястье, хотя тот и так сидел достаточно плотно, - не имея возможности летать они, тем не менее, не боятся находиться так высоко под куполом, где малейшая ошибка может стоить им жизни. - Они почти каждый день тренируются и отрабатывают приёмы, если ты забыл, - Лючия повела усиками, как бы подтверждая свои слова, - по-крайней мере, когда мы не в дороге. Хотя даже там Чирр умудряется как-то заниматься. Диву на него даюсь. Эй, а ты скажешь по этому поводу, Атис? - Хм? - мотылёк моргнул, переводя взгляд изумрудных глаз на спросившую его белую пальцекрылку. - Ты, что, совсем нас не слушал? - жучиха недовольно сложила лапки на груди. - Прости, Лючия, я задумался над новой мелодией. - виновато развел верхние лапки в стороны Актиас. - Хоть ты и почти не появляешься на сцене, обычно оставаясь за кулисами, но ты тоже очень много работаешь, - золотой пальцекрыл повернулся на звук аплодисментов, - Лючи, наш выход, идём.       Когда, звеня браслетами, и отражая блеском пайеток на нарядах свет огней, пара пальцекрылов взмахнула лапками, делая первые шаги в такт вспышкам на сцене, мотылёк выдохнул, убирая свою нотную тетрадь в сумку, и ловя взглядом облокотившихся на тёмное полотно сверчков. Крикет что-то говорила брату, устало улыбаясь. Действительно, удерживать равновесие на воздушных качелях и лентах, при этом еще умудряясь играть мелодию, не сбиваясь с ритма, а потом, следом, ещё и отработать другой номер под куполом, сильно выматывает. Наверняка после того, как шатёр закроется на ночь, она проспит до следующего полудня. Благо что выступлений на завтрашний день не запланировано, только мелкая торговля, с которой вполне может справиться Аделайс. Ну и Чирр, разумеется. Если, конечно, он вообще пожелает выбраться из постели. И что-то, глядя на младшего сверчка, у мотылька возникали сомнения на этот счёт. - Настолько долгий взгляд, знаешь ли, можно приравнять ко вполне себе нормальному заигрыванию, - когда его, шутя, щелкнули по носу, Актиас вздрогнул, - о, ты снова что-то сочинял, как я посмотрю? - Ты весьма наблюдателен, - Чирр потерся щекой об коснувшуюся его лица ладонь, - даже в таком состоянии, как сейчас. - Немного отдохнем с Кри, пока выступают остальные, - сверчок улыбнулся,- а там всего лишь на поклон выйти на несколько минут, и всё, программа откатана. -Ты так стараешься… - Ты больше.       Он пах дымом, чуточку тростником и какой-то сладковатой цветочной пудрой. Опять разорил косметичку сестры. Удивительно, и как он каждый раз умудряется избегать её справедливого возмездия, даже когда та его ловит с поличным? Конечно, у этого неугомонного сверчка есть свои запасы косметики, но, почему-то, «одолжить на вечное пользование» что-то из косметички Крикет для Чирра является чем-то вроде некоего ритуала. Хотя он и говорил ему, что тот и без всяких украшательств очень даже хорош собой.       Прошедшая мимо Крикет бросила на пару весьма красноречивый взгляд, махнув затем лапкой в сторону больших коробок в дальнем углу шатра, что был ближе к проходу в сторону чёрного хода. Что ж, она права, им совсем не стоит сейчас мешаться остальным товарищам по труппе, оставаясь тут. Хотя об их отношениях, наверное, знали почти все здесь, но, всё же, не стоит искушать судьбу. - Ты удивительный, ты знаешь? - мотылёк сидел на большой деревянной коробке, что припирала эту часть шатра снаружи. - Ох, не начинай, а то я покраснею. - сверчок рассмеялся, удобно расположившись на коленях любимого, и обхватывая его одной лапкой за пояс. - Красней, этот цвет тебе тоже очень идёт. - Ты бессовестный! - Будто тебя это не устраивает.       Чирр фыркнул, зарывшись носом в пух на грудке Актиаса. Вполне себе устраивает, конечно. Хотя, если вспомнить, когда-то, несколько лет назад, мотылёк таким точно не был. Да и комплиментами в его адрес не сыпал. А вот чем сыпал – так это колкостями и прочими обидными словами, нарочно этим стараясь отогнать от себя. И ведь тогда у него это почти получилось сделать, если бы не его старшая сестра, Скарлет… ------------------------------------------------------------------------------------------------------------       Бабочка недовольно покачала головой, накладывая мазь на правую лапку младшего брата. Одно дело она, ей пламя не страшно совсем, обращаться с ним она умеет прекрасно. Но совсем другое - Чирр, у которого к огню нет абсолютно никакой устойчивости. И ведь не сознается, что это не просто «случайность», как он сказал, когда она заметила его проблему. - Вот, осталось только бинты наложить, и можно будет тебя отпускать. - Скарлет поднялась, проходя к шкафчику, и ища среди баночек, брикетиков и пузырьков нужную вещь. - Спасибо, сестрица, - сверчок немного сморщился, когда, едва начавшего охлаждаться ожога, коснулась ткань бинта, - что бы я делал без твоих познаний в медицине? - Хм… полагаю, ходил бы в шрамах и болячках от всех возможных проблем, - бабочка отрезала нужный кусочек, остальное вновь убирая в упаковку, - всё, можешь уже перестать морщиться. И Чирр. - Да, сестрица? - Может, расскажешь, как так «случайно» можно зацепить и уронить прочно стоящий в земле фонарный шест с фонарём?       В комнате повисло молчание. Бабочка могла почти со стопроцентной уверенностью сказать, что её брат снова получил порцию неприятностей от недавно появившегося в их труппе мотылька. Просто потому что сверчок достаточно часто, в свободное от тренировок время, ошивался с ним рядом, даже прекрасно видя, что последнему его общество не слишком-то приятно в половине случаев.       Конечно, она могла понять брата. Увлечённость. Всё время до появления Актиаса под сводами алых шатров, Чирр искал его следы. Упорно, зачастую сам не имея возможности объяснить причину подобного рвения. «Ему плохо сейчас», «Он не должен оставаться один», «Я ему нужен». Когда же, в ответ на последнее, бабочка тактично поменяла формулировку и в обратную сторону, сверчок смутился, нервно застучав коготком по чешуйкам на лапке. И это тоже было правдой. Мотылёк был Чирру нужен. В нём было что-то, что не хватало упрямому жуку с сирингой. И потому он продолжал поиски. А, когда, наконец, сквозь тысячи снов, смог отыскать мотылька в далеком королевстве, почти на коленях умолял старшую алокрылую сестру дать ему больше времени по ту сторону грёз. Он хотел помочь.       Помнится, когда мотылёк только появился в труппе, сверчок едва не с порога её комнаты, где они обсуждали что-то, и куда был вызван Актиас, бросился его обнимать. Однако, получил на подобную радость слишком уж холодное и сдержанное приветствие, едва не закончившееся для него весьма болезненной встречей с острым краем деревянного стола, не увернись он вовремя. Чирр был озадачен. Он не понимал, в чём причина подобного поведения того, с кем он вроде как нормально беседовал, кажется совсем недавно, в его же собственных грёзах. А вот Скарлет знала – Мрак ей рассказал. Конечно, в свойственной его роду, обтекаемой и с намёками манере, но, всё же, достаточно понятно, чтобы у госпожи цирка Алого Пламени не осталось вопросов на этот счёт. Но вот брату рассказать это она не могла. Маэстро взял с неё слово, ведь ни к чему ворошить прошлые раны, когда они настолько свежи. - Это. Просто. Случайность, - сверчок поднялся, чеканя каждое слово, и разворачиваясь к выходу из комнаты, - я был слишком неосторожен. Больше подобного не повторится. - Ох, братец, - Скарлет снова вздохнула, поднимаясь и, в несколько шагов, сокращая расстояние между ними, - ты снова пытался поторопить события, за что и получил проблему на свою молодую и буйную голову. Ведь так? - Нет. - Чирр попытался отвести взгляд, но сестре было достаточно щёлкнуть пальцами, чтобы он вновь посмотрел на неё. - Мне-то уж можешь не пытаться лгать, Чирр, родной, - бабочка наклонилась, обнимая сверчка, - я вас с Крикет знаю, как облупленных. И ты не очень хорош в плане отмазок. - Сестрица? - Сегодня никто, кроме тебя, не пострадал, - Скарлет распрямилась, держа брата за плечи, - но всё могло быть иначе, поверь. И я очень хочу, чтобы такого никогда не произошло. И именно поэтому… - Я не понимаю, - Чирр сжал ладонь чуть выше наложенных на правой лапке бинтов, - не знаю, что можно сделать, как объяснить, дать понять. Он был совсем другим там, среди обломков своих старых снов. А теперь он тут и… - И образ, что ты вывел для себя из грёз, трещит по швам, распадаясь на осколки и превращаясь в пыль?       Чирр не ответил, прикусив губу. Скарлет была права. Там, в грёзах, мотылёк казался таким одиноким, потерянным и замёрзшим, что его хотелось забрать, укрыть и не оставлять в одиночестве никогда больше. Он так хотел, чтобы изумруднокрылый хотя бы ненадолго, но остался среди шатров труппы. И вот теперь он здесь, насовсем, как сказал их Маэстро, и его сестра. Но он совсем не рад видеть его, Чирра. Хотя мотыльку так нравилась его музыка. Впрочем, Актиасу, кажется, вообще любая музыка нравится: он едва ли не сутками напролёт может сидеть у огня, вдалеке от всех остальных шатров, и играть что-то на своей лютне. И ведь красивое что-то играет. Это можно почувствовать как тёплые лучи солнца на хитине, как прохладные воды речки в жаркий день. Его музыка - это что-то яркое, как искры от блёсток на свету, и, вместе с тем, она может быть такой же загадочной, как тени, что скользят от язычков пламени в ночи. Актиас - виртуоз, и с этим даже спорить нет смысла. Когда-то, среди снов, он сравнил свою жизнь с нотным станом, в котором подбирает ноты. В мире яви это не изменилось. Всё то же стойкое ощущение, что музыка есть его жизнь. Есть то, что может раскрыть тысячи граней самого мотылька. И также спрятать, скрыть от посторонних то, что он не хочет открывать. И вряд ли кто-то сторонний об этом догадается, ведь для прочих музыка – всего лишь ноты, даже если они и очень красивые. Его сестра знает, что это не так. И он тоже. Но тогда как? - Он многое пережил до встречи с тобой, мой маленький братец, - Скарлет легко и осторожно гладила забавно торчащий пух на затылке брата, что пока еще был её ниже, - многое в прошлом не так-то легко забыть, даже если этого и очень хочется. - А он этого хочет, как думаешь? - сверчок прислонился лбом к плечу алокрылой сестры. - Я лишь скажу, что не стоит стараться приблизить те события, которых ты так жаждешь, - Скарлет чуть улыбнулась, вновь проведя ладонью между усиками на голове брата, тем самым пригладив их, - если ты, и правда, желаешь ему только добра, то не торопи время, мой маленький братец. - Тогда как? - Чирр поднял голову, встретившись с алым взором, что сейчас был таким ласковым и добрым, - что мне сделать, чтобы… - Просто будь рядом, - чёрный блестящий коготок ткнулся в лоб сверчка, - мягко оберегай его, старайся направлять, когда он теряет дорогу. Будь тем дождём, что дает земле силы выжить после пожара, и породить новое. -…. - И тогда, вполне возможно, что и среди этого пепла сможет вновь распуститься цветок, который, казалось бы, был погублен окончательно. И ты поймёшь, что равного ему ещё никогда не встречал, мой маленький любимый братец. ------------------------------------------------------------------------------------------------------------       Последние цветы были убраны со сцены, последнее, даже мелкое гео, сложено в мешок, и отнесено в покои хозяйки цирка. Фонари, что освещали шатёр изнутри, также были потушены, оставили лишь несколько штук, чтобы последние из артистов, кто ещё оставался убираться на сцене, смогли без проблем покинуть шатёр. Представление было оценено даже лучше, чем они предполагали. Публика, под конец, когда вышла сама Госпожа Алого Цирка, аплодировала стоя едва ли не вся – до того завершающее выступление бабочки их потрясло и взволновало. Что ж, надо отдать ей должное, ведь алокрылая не зря носила свой титул, она не могла выступить как-то иначе. - Завтра начнем собираться в новый путь. - сверчок зевнул, потягиваясь, и затем сворачиваясь в подобие клубочка под боком мотылька. - Значит, и здесь все грёзы уже собраны, - то ли вопрос, то ли утверждение прозвучал из уст Актиаса, - так быстро. - Здесь не так много плохого случилось, чтобы алые грёзы было долго собирать. - Чирр обнял любимого, чувствуя, как на плечи накинули одеяло. - Так даже лучше, - мотылёк приобнял нижней левой лапкой сверчка за талию, верхней поправляя одеяло на них обоих, - когда грёз много, жуков страдает тоже много. Иногда даже слишком. - Тиа.       Пожалуй, если не присматриваться, то и не заметно этот светлый кусочек хитина с внутренней стороны правой лапки сверчка. И можно было бы забыть уже давно. Но мотыльку до сих пор, до полынной горечи, больно бывает, когда он вспоминает, что и кто явился причиной появление этого незаживающего шрама. Чирр всегда говорит, что простил его, и что тогда было почти не больно. И Актиас знает, что его любимый лжет. Ведь когда пламя захватывает тебя в свои цепкие объятья, оно всегда причиняет боль, если ты ему не ровня. Если ты допустил ошибку. И тут трудно сказать, где больнее – снаружи или изнутри. Наверное, когда из-под его хитина, в ту далекую ночь, Маэстро вывел этот знак на его грудке, он хотел умереть, среди тех боли и агонии, в которых сгорало его тело. Ему не дали. Наделили новой силой, но забрали свободу. Тогда он не хотел быть живым. - Пусть прошлое остается в прошлом, - по обе стороны белой пушистой головы уперлись чёрные ладони, от которых до сих пахло сладкой пудрой, - пусть кошмары будут лишь огоньками, что мы ищем ради существования места, что называем домом.       И ему мотылёк причинил столько боли, сам того не замечая, и поняв лишь теперь, когда сверчок даже в кошмарах не оставляет его, ведя за собой туда, где растет высокая трава, и звенят серебряные струны. Всё должно было окончиться даже не начавшись. Но Чирр ведь такой упрямец. - Ты здесь, со мной, - мягкий пух на грудке нежно ерошат, выдыхая в шею, куда-то чуть левее, - и пока я нужен тебе…       Он тихо охает, когда резкий, но очень заботливый, перекат перебрасывает его спиной обратно на едва тёплые простыни, а над ним раскрываются, мягко сияющие серебристыми «дорожками»- прожилками в ночи, большие изумрудные крылья. Он до сих пор восхищенно замирает, видя это, хотя должен был бы привыкнуть.       Обманчивая хрупкость этих запястьев, по которым он сейчас скользит коготками, чтобы переплести их пальцы вместе. Его любимый достаточно сильный, чтобы без особых проблем опрокинуть его обратно. Но он никогда этого не делает. Он позволяет ему вести их партию, принимая правила этой игры, которые ни один из них никогда не захочет нарушить.       И медленно, песчинка за песчинкой, как в старых песочных часах с крошечным камешком по центру, течёт время. И всё, что осталось, возможно, не сделанным, останется пусть на завтра, не тревожа их общие сны. Спустя прошедшие годы, наконец-то, полностью общие.