Противоядие из яда

      Неспешный ход повозки и тихий скрип колёс убаюкивали, мерно покачивая, словно бы на очень мягких качелях. Где-то там, в одной из первых повозок, сейчас ехала его старшая алокрылая сестра со своим… семейством. Хотя, наверное, пока ещё это не слишком-то можно так называть, всё-таки, пройдет ещё некоторое время прежде, чем детёныши начнут вылупляться из яиц. Но, всё равно, как ни крути, а отдельная повозка им нужна уже сейчас. И нянька. Благо, что в последнюю записалась, причём добровольно, его вторая сестра. А ещё Сериф. Впрочем, она и так почти никогда не оставляет Скарлет без присмотра, и не важно, видно её при этом саму или нет. А тот случай, на одной из стоянок, был крайне редким исключением из этого правила.       Во второй повозке ехали пальцекрылы и златка. Эти трое на удивление быстро нашли общий язык, едва ли не с того момента, как оказались под куполом цирка. Аделайс оказалась просто торговкой от богов - настолько ловко могла расписать все преимущества того или иного своего товара всего в паре слов, что у заинтересованного и в мыслях не оставалось того, чтобы не приобрести чего-нибудь. А ещё она умела шить. На памяти Чирра, лучше неё был, пожалуй, только тот старый шелкопряд из его ранней юности.       Их же с мотыльком повозка была самой последней, прочными стяжками скреплённая со впереди едущей. Помимо них самих, в ней находились полотнища, крепежи для шатров, и прочие мелочи, собранные в тюки и небольшие сундучки. И против подобного соседства ни сверчок, ни мотылёк ничего не имели. В конце концов, если им вдруг станет скучно или слишком тесно, они вполне могут себе позволить перелететь вперед, к сёстрам.       Актиас приоткрыл один глаз, когда повозку немного тряхнуло, видимо, от попавшего под колесо камешка или чего-то подобного. Они снова в дороге. Можно сказать, что вся их жизнь – это дорога, в которой маячками светятся зажжённые фонарики с алыми огоньками, рядом с которыми можно остановиться и немного отдохнуть. Скучал ли он по той своей старой, осёдлой жизни в королевстве, где осталась, когда-то давно, его горячо любимая сестра? Наверное, года 4 назад, он бы ответил, не задумываясь, что да. Теперь же он лишь пожал плечами, поправляя сползшего на колени Чирра, осторожно приводя его в более удобное для сна положение. Пожалуй, да, годы, и правда, могут притуплять то, что когда-то казалось острее ножа под ребром. Что когда-то казалось таким далеким и пугающе-непонятным. Может. Хотя и стереться этому полностью, все же, не будет дано никогда.       Сверчок на его коленях чуть улыбнулся, видя во сне, наверное, что-то очень хорошее. Такое спокойное и умиротворенное лицо, даже без малейшей тени какого-либо испуга или откровенного страха.       Никогда, наверное… ------------------------------------------------------------------------------------------------------------       Кажется, с той низенькой тумбы слева, что-то снова упало. Бьющееся или нет - было, в общем-то, без разницы. Он был зол. На ту цикаду, которая не слишком-то лестно отозвалась об их среброкрылой танцовщице, на сверчка, который так и норовит запутаться под ногами, и всё время лезет, куда его не просят, на… - Ты мог подставить под удар всех членов Алого Цирка!- сверчок облокотился на спинку какого-то стула, который стоял в шатре мотылька,- о чём ты вообще думал? - Не твоё, паршивец, дело, - огрызнулся Актиас, с размаха бросая об мягкие стенки своего нового дома небольшую круглую подушечку, что подвернулась под лапку, - тебя вообще не просили встревать в разговор между мной и… тем мотыльком. - Твоим отцом, - поправил часть словесного выпада Чирр, - это был твой отец, и можешь не пытаться это отрицать.       Актиас обернулся, едва ли не прожигая сверчка взглядом изумрудных глаз, в которых ярким серебром сейчас светились маленькие вкрапления. Отцом… Да все богатства мира мотылёк бы отдал, лишь бы это было не так. Они с сестрой оборвали все связи с этим змеиным логовом, оставив лишь торговые. Думали, что поставили этих напыщенных аристократов на положенное им место, если и не навсегда, то, по-крайней мере, на достаточно долгий срок. Он думал, что отпустил уже всё то, что могло его задеть в прошлом, но…       Актиас скинул остатки какой-то мелочёвки с тумбы, оперевшись, после, на неё ладонью. «Жалкий циркач», «позору вроде тебя тут самое место», «даже хуже той неблагодарной, что выскочила за короля Халлоунеста». Он мог стерпеть оскорбления в свой адрес сколько угодно, но, когда речь зашла о Тинее, не смог себя сдержать. Он ударил в ответ на слова аккурат между пластинами на шее этого отродья, что звалось когда-то его отцом. Он не выдержал. Конечно же, этот аристократишка поднял вой, на который сбежались едва ли не все, кто был в этот момент поблизости, включая членов цирка.       Старый мотылёк драться голыми лапками, конечно же, не умел, не в пример молодому. Но в тот момент это было и не нужно. Для окружающих какой-то бродячий циркач посмел поднять лапку на настоящего аристократа. Это было неслыханной дерзостью, за которую должна была бы последовать немедленная расплата, по справедливости. Но… - Прошу прощения, - голос был мягким и вежливым, но чувствовалось в нём некое предостережение, - но если у вас какие-то претензии к кому-то из артистов, то подобное надлежит обсуждать непосредственно с хозяйкой цирка. - Он меня ударил! - старый мотылёк ткнул когтем в точку на шее, но тут же опустил лапку, встретившись взглядом со стрекозой, на чьём поясе поблескивал узором хлыст. - Госпожа с этим также разберется. Без кого бы то ни было со стороны, а если у вас остались ещё какие-то вопросы к нашему артисту, - тут Висп бросил взгляд на Актиаса, - то также настоятельно рекомендую говорить с ним в присутствии нашей госпожи. Если желаете, я вас к ней провожу.       Разумеется, этот старый хрыч со всех ног побежал жаловаться госпоже Скарлет. И, разумеется, даже рта открыть не смог, когда увидел её вне сцены, в окружении книг и маленьких фонариков с алыми огоньками на стенах. Образ, что тонкой дымкой обволакивал истинную сущность бабочки, сыграл свою роль, и жалобщик толком ничего не смог ответить на задаваемые ему вопросы. Конечно же, хозяйка цирка принесла извинения, хотя и прекрасно поняла, в чём причина подобного поведения зеленокрылого артиста, и что тот, в общем-то, и не виноват был в произошедшем. Но поддерживать мнимые рамки справедливости, всё-таки, надо было, ведь им здесь ещё предстояло находиться как минимум двое суток до того момента, как будет найдено последнее пламя кошмара.       Актиас был настолько зол, что даже не сразу заметил увязавшегося за ним сверчка, который умудрялся передвигаться настолько тихо, что был обнаружен лишь тогда, когда мотылёк развернулся к полке со своими запасами, в поисках ингредиента для одной из отрав, рецепт которой знал ещё со времен своей ранней юности. - И что ты намерен делать с этим? - Чирр кивнул на пузырёк в одной из лапок мотылька, - не думаю, что это что-то хорошее, Тиа. - Актиас, - мотыльку явно не понравилось, что его имя сократили… так, - и не твоё дело, вон из моего шатра сейчас же. - Нет, - сверчок попытался отобрать склянку, - что бы ты ни задумал, остановись. Ты же только хуже сделаешь! Неужели не понимаешь?       Мотылёк попытался его оттолкнуть свободными лапками, да только опрокинул стул, от которого Чирр ловко оттолкнулся, перепрыгивая падающую спинку, и приземляясь на ноги. Даром что под куполом на ленте акробатику крутил, его таким простым выпадом точно не застанешь врасплох.       Чирр блокировал каждый шаг мотылька, преграждая возможные пути выхода из шатра. Он нутром чуял, что если отпустит его сейчас, в таком состоянии, то, возможно, больше не увидит вообще. Актиас может натворить дел, да таких, что даже сам их Маэстро, что остался в далёких землях, едва ли сможет что-то сделать, чтобы замять или исправить их.       Актиас злился еще сильнее: этот упрямец постоянно мешается ему под ногами итак каждый день, а сейчас так и особенно. Это не его дело, зачем мотыльку отрава. Не его дело, на ком, и с какой целью он захочет её применить. Не его. Но до чего же он, Старый Свет раздери, приставучий! Всегда, всегда твердит одно и то же почти. Одно и… - Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, если ты пойдешь сейчас на поводу у собственных эмоций, - сверчок удивился, что подошёл так близко, а его не оттолкнули, и не попытались снова обойти, - Тиа, прошу, послушай…       Он слушать не стал. Наслушался уже вдоволь. И сегодня, и вчера, и позавчера, и вообще. Этим словам, что так упрямо твердил ему этот юнец, он не верил. Не хотел воспринимать. Ни к чему ему подобное. Снова. Хватило уже в прошлом. Этот глупый сверчок что-то себе напридумывал, сквозь розовые очки не желая в упор видеть, что мотыльку все эти его чувства вот вообще совсем не интересны и не нужны. - Прошу, Тиа, я лишь хочу…       Сумка со склянкой отравы, с глухим звуком, стукнулась об пол, когда её одной лапкой отстегнули с пояса, чтобы не мешалась. Надоело. Ведь он - всего лишь очередная мелкая проблема, какие он сотнями устранял, будучи в этих же землях ещё при своем номинальном титуле когда-то давно. Так что мешает сейчас? Титула нет, но он-то есть. - Т-Тиа?       Наверное, это было в какой-то степени больно – вот так, с подсечки, падать спиной на земляной пол. Хотя он же наверняка не одну сотню раз падал со своих канатов и страховок, когда отрабатывал те или иные номера, должен, по-идее, быть привычным. - Что ты хочешь я и так вижу, пиявка,- мотылёк крепко сжал запястья сверчка одной парой лапок, разведя их немного в стороны, другую расставляя по бокам от него на земле, - тебе говорили… - Акт-ти.. - Тебя предупреждали.       Наверное, ему было больно, когда мотылёк так сжал его правое бедро – сверчок дернулся, сдавленно пискнув сквозь ладонь, которой ему зажали рот. Наверное, останется синяк. Впрочем, мотыльку до этого сейчас не было никакого дела. Этот глупый жучишка сам напросился. Не лучшее время и не лучшего собеседника он выбрал для своих бесед. И, может быть, то, что он сделает, отобьет у этого юнца желание лезть со своими влюбленными глупостями к тому, кому это все не нужно, и не будет нужно больше никогда.       Дышит часто, сквозь пальцы чувствуется, как прикусил губу, но, почему-то, даже не пытается укусить его, чтобы освободиться и позвать на помощь. Думает, не услышат? Вряд ли. Не хочет? Это было бы глупо, ведь в его глазах ясно читается страх. Он не желает того, что происходит сейчас. Но, почему-то, почти не сопротивляется, будто бы мирится со своим положением.       Актиас замирает, когда чувствует под ладонью бешено стучащее сердце Чирра. Ему было достаточно нескольких скользящих движений по его телу, чтобы почувствовать, что сверчок вовсе не настолько беспомощен, каким хочет сейчас казаться. Всем своим видом тот лжет, даже зная, к чему эта ложь приведет.       Пульс бешеный, сквозь хитин запястий даже чувствуется. Он боится, но не пытается сбежать. Сам Актиас бы, не задумываясь, вырвался и убежал, если бы с ним хотели сделать что-то подобное. Это мерзко. И ведь мотылёк прекрасно понимает, что и сверчок, что сейчас прижат к земле под ним его весом, тоже это осознает отчетливо. Тогда почему? - Т..Тии... ааа. - когда мотылёк убирает ладонь ото рта сверчка, тот поначалу чуть хрипит, кажется, пытаясь проглотить ком в горле. Или слёзы, что стекают из уголков глаз. А Актиас их даже и не заметил в своем приступе ярости.       И когда он видит, в неярком свете единственного фонарика в углу, царапины на запястьях и продранный бок на серовато-синей рубашке сверчка, то рот закрывает уже себе, рывком подскакивая и спотыкаясь о свою же сумку сзади, падая, и отползая назад, нижней парой лапок обхватывая себя за бока. Смотрит, как сверчок, дрожа и едва слышно всхлипывая, поднимается, потирая болящие запястья, как размазывает по щекам дорожки слез, и отряхивает испорченную одежду. Конечно, обычно, жуки вполне могут обходиться накидками. Но у хозяйки цирка определенные правила для внешнего вида её артистов, которые все стараются соблюдать.       Чирру всё ещё страшно, он держится за край низкой тумбы, кажется, даже не смея поднять взгляд выше столешницы, и посмотреть на мотылька. А тот и сам не желает теперь, чтобы на него смотрели. Уподобиться тем, от кого так старался сбежать, с кем не пожелал иметь ничего общего, от кого отрекся, сбегая под яркие огненные своды, надеясь, что живое пламя, и правда, выжжет эту его часть.       Поддался. Снова сорвался в этот обрыв, ещё и увлекая за собой того, кто и виновен-то ни в чём не был. Ну почти. Хотя настойчивое желание быть рядом с объектом обожания можно понять. Ведь Актиас сам таким был там, в далёком Халлоунесте, он прекрасно помнил это чувство. - Тиа.       Он думал, что сверчок уже давно ушёл. По-крайней мере, мотылёк слышал удаляющиеся, в сторону выхода из его шатра, шаги. - Не… ты ни в чём не… я понимаю.       Мотылёк резко вскинул голову, цепляясь взглядом за кофейные глаза напротив на пару мгновений. Вряд ли, ведь он не знает, через что ему пришлось пройти. Не знает, что лапки мотылька даже не по локоть в чужой крови, а гораздо выше. Не знает… - Не надо… ты не такой, как они, - Чирр всё ещё дрожит и боится, но, зачем-то, тянется к нему в попытке обнять, пряча лицо с подрагивающими усиками где-то в пушке на его шее, - ты не… не виноват. И со мной…       Сердце его, кажется, начинает успокаиваться и стучать чуточку ровнее – Актиас, даже не замечая, сам, в ответ, тянет лапку, чтобы коснуться пальцами хитина, и почувствовать то, что слышит. Его сумка всё тут же, рядом, и клятая склянка все также где-то на её дне. Мотыльку становится дурно, когда он вспоминает о яде, и он снова зажимает ладонью рот, зажмуриваясь, и утыкаясь в грудь сверчка. Который, даже не смотря на то, как с ним обошелся мотылёк, всё ещё остается рядом с ним, и дрожащими пальцами, осторожно, проводит поверх одного золотистого усика, будто бы успокоить хочет. Наверное, так делали его сестры. Такой теплый жест.       Актиас вспоминает, что Тинея делала также когда-то давно, когда они были детьми. Он понимает, что ему очень не хватает её здесь и сейчас. Но она осталась далеко позади. И она счастлива быть там, где она осталась. У неё появился второй шанс. Шанс на спокойную жизнь, полную тех любви и тепла, которых ей так не хватало в прошлом. И… он ведь искренне рад этому тоже. И всё же, ему так её не хватает.       Чирр помогает ему подняться, когда чувствует, что мотыльку стало лучше. Он ничего не говорит, и никак не показывает свое отношение ко всему произошедшему ранее. Также молча помогает прибраться в шатре, и даже ставит сумку Актиаса у ножки тумбы. Мотылёк смотрит на неё какое-то время прежде, чем наклоняется и достает склянку, что сверчку уже знакома, и, открыв дверцу в фонарике, бросает её туда, немного прищуриваясь, когда стекло в алом огне вспыхивает и чуточку шипит, сгорая.       Актиас всё ещё боится того, кем он был некоторое время назад. Он всё ещё чувствует отголоски той ярости, что подтолкнула его сделать то, что он едва не сделал. Он не должен был.       Чирр остается с ним, кажется, удивляясь просьбе. Но снова молчит в ответ. Только лишь касается одной из верхних лапок мотылька, ловя его ладонь, и чуть сжимая обеими своими. У мотылька есть запасной матрас и пара одеял. Более, чем достаточно. Алый огонёк в фонарике, будто живой, слабо мигает, и гаснет, погружая пространство вокруг во мрак, едва голова мотылька касается подушки.       Лапку сверчка он так и не отпускает, даже когда, наконец, засыпает. ------------------------------------------------------------------------------------------------------------       Когда нос чувствует знакомый запах вербены и лёна, Чирр просыпается, потягиваясь, и поворачивается, улыбаясь, когда обнаруживает себя на коленях мотылька. Который, прислонясь спиной к стене повозки, сидя, умудрился заснуть, вот уже в который раз. А ведь мог бы и его разбудить, между прочим, чтобы самому улечься поудобнее, места-то вполне ещё хватает. Но он не стал. Вот так всегда.       Сверчок осторожно поднимается, взглядом ища накидку, чтобы укрыть Актиаса, и тут останавливается, замечая, что его крепко держат за правую ладонь тонкие черные пальцы с короткими коготками. Чирр вздыхает, кое-как дотягиваясь до ближайшего куска полотна, понимая, что до накидки он, в таком положении, точно не достанет.       Мотылёк хмурится во сне, на что его партнер мягко проводит по его лбу пальцем, будто бы стремясь разгладить недочет. Лютнист, конечно же, это чувствует во сне, неосознанно тянется к его ладони, и, постепенно, перестает хмуриться. Только другую ладонь сжимает сильнее, будто бы боясь, что сверчок вдруг куда-то исчезнет. - Да куда ж я от тебя уйду-то, - тихо и по-доброму усмехается Чирр, бережно переводя положение мотылька одной рукой в горизонтальное, и поправляя под его головой какой-то тюк, служащий сейчас вместо подушки, - не для того ведь столько по следам ходил, чтобы…       Он замолкает, когда мотылёк ненадолго просыпается, сонно оглядываясь и пытаясь понять, как он оказался в лежачем положении. Выглядит он при этом настолько забавно, что сверчок не выдерживает и, опираясь на левую свободную ладонь, наклоняется, касаясь лбом белого лба напротив, что-то шепча, прикрыв глаза.       Они слышат тихий перезвон невидимых серебряных колокольчиков – Скарлет так оповещает о том, что скоро они остановятся на ночной отдых. Они редко путешествуют теперь по ночам, но хозяйку цирка в этом плане можно понять.       Чирр устраивается рядом с любимым, надеясь подремать ещё хотя бы часик прежде, чем их разбудит эта остановка, на которой надо будет устанавливать общий шатёр. Под открытым небом в этой местности они также ночевать не будут. Ведь дожди здесь весьма частое явление, а промокнуть никто уж точно не пожелает.