Поцелуй меня в губы (и освободи)

После звонка, как раз когда он сгребает книги в сумку, Деку кладет руку ему на плечо. Кацуки тут же отмахивается — нужно догнать Тодороки и еще раз взглянуть на его запястье, просто чтобы уже знать наверняка. — Каччан, ты хорошо себя чувствуешь? Обычно ты так не выпадаешь на уроках… Кацуки оборачивается и сверлит его взглядом. Да помогут ему боги, Деку даже не вздрагивает. — Ты хочешь сегодня умереть, задрот? — спрашивает он, увы, без яда. Деку просто закидывает сумку на плечи и пожимает ими, черт возьми. В такие моменты лучше бы ему не быть таким беспечным. Кацуки выбрасывает раскрытую ладонь Деку в лицо, заставляя его визжать и уворачиваться. Но в зеленых глазах искрится смех, и Кацуки расслабляется. — Отвали, мне надо кое-что сделать. Деку хмыкает и идет в ногу с ним, когда они покидают класс. Его проблемы с восприятием речи на слух Кацуки не удивляют. — Хорошо, — легко говорит он. — Во сколько ты хочешь погулять завтра? Кацуки ругается себе под нос, наблюдая, как Тодороки исчезает за углом с гребаной Розовощекой. По требованию психотерапевта они с Деку экспериментируют с этими дурацкими… прогулками или типа того. Как друзья. Или, по крайней мере… не как враги. Он не будет называть это дружескими свиданиями, как их обозвали все, кто каким-то образом знает об этом уровне личного ада Кацуки. Именно так Деку начал называть их, когда не находится на расстоянии взрыва. — В другой раз, а? — Он пытается увильнуть, потому что со всем этим умопомешательством — его умопомешательством, связанным с Тодороки, — он вроде как забыл, что теперь его очередь планировать их не-дружеское-не-свидание. Деку останавливается и бросает на него выразительный взгляд с ясным посылом: «Не разочаровывай, Каччан», поэтому он вынужден стиснуть зубы и на десять секунд сосредоточиться на чем-то помимо Тодороки. — Прекрасно. Встретимся завтра у ворот в три часа. Деку лучезарно улыбается и улетает в том же направлении, что и его дерьмовые друзья, оставляя Кацуки с его записной книжкой и страданиями. Жизнь — ад, решает Кацуки. Один круг ада за другим.

***

Они ждут поезда. Кацуки заснул с раскрытым блокнотом на коленях, уставившись на надпись «шрам на запястье» в надежде, что унесет эту мысль с собой в бессознательное. И он это сделал. Черт возьми, да. Как только сон начинает сгущаться вокруг, он поворачивается направо и требует у Тодороки показать запястье. Сегодня на платформе жарко, солнце палит прямо на их металлическую скамью. Тодороки молча моргает, глядя на него, и послушно протягивает обе руки Кацуки на проверку. — Только правое, идиот. — Тодороки приподнимает бровь — откуда-я-должен-был-знать, — на что Кацуки бормочет: — Всегда правая рука. Он мысленно тянется за нитью логики, стоящей за этим утверждением, и не находит ее. Все, о чем он может думать, это «шрам на запястье шрам на запястье у него есть шрам на запястье посмотри на шрам на запястье». Тодороки пожимает плечами и кладет другую руку обратно на колени. — Ты сегодня, блядь, немой, что ли? — спрашивает Кацуки, потому что немного нервирует, что Тодороки до сих пор не произнес ни единого слова. — Не хочу нарушать ход твоих мыслей, — тихо говорит Тодороки. Он вкладывает свою руку в руку Кацуки. — Делай то, что хотел. Кацуки переворачивает его предсказуемо холодную руку в своей ладонью вверх. — Просто перепроверяю кое-что, — бормочет он, ведя большим пальцем по бледной линии шрама. Прямо по выступу косточки, как раз там, где помнит Кацуки. — Откуда он у тебя? Тодороки внимательно рассматривает его лицо, затем переводит взгляд на их руки. Долго смотрит на шрам, прежде чем ответить. — Не знаю. Честно говоря, я даже не подозревал, что у меня там есть шрам. Но он выглядит старым. Наверное, какой-нибудь несчастный случай в детстве. Кацуки закрывает глаза, пытаясь запомнить каждое слово. Не знает, что он у него есть. Старый шрам. Несчастный случай в детстве. — Ты начинаешь вспоминать больше, — говорит Тодороки все так же тихо. — Что-то случилось, и ты решил прийти сюда и спросить меня об этом, верно? Кацуки напряженно кивает. За глазными яблоками быстро нарастает головная боль, затуманивая обзор по краям. Он борется с ней, цепляясь за руку Тодороки, как за якорь. Боже, как больно. — Это сон, — цедит он сквозь зубы. — Через четыре минуты прибудет поезд. Он старый. Черно-голубой. Мы садимся и едем куда-то, и ты… …Целуешь меня, держишь за руку, притворяешься птицей, целуешь меня снова, улыбаешься так, как не улыбаешься никогда… — Все в порядке. Бакуго, эй… я тебя понял. Все хорошо. Зрение затуманивается, с каждым словом боль расцветает все ярче и сильнее. Он отстраненно замечает, как Тодороки нежно вытирает что-то мокрое с его щек и целует его в лоб. — Все хорошо. Проснись, Бакуго, тебе не должно быть здесь больно. Просыпайся…

***

— Бакуго, проснись! Чьи-то руки трясут его за плечи. — Это просто сон, проснись… Бакуго, все хорошо… Он так быстро втягивает воздух, что начинает кашлять. Кацуки приподнимается и понимает, что хрипит в темноте своей комнаты, пытаясь освободиться от душной тяжести одеял. Чужие руки с удивлением исчезают. Потом одна из них зажигает крошечное пламя. — Все в порядке, это всего лишь я. — На кончиках пальцев Тодороки пляшут огоньки. Он стоит на коленях на полу рядом с кроватью Кацуки, балконная дверь позади него открыта. — Ты кричал, — говорит Тодороки, в то время как Кацуки хрипит: — Мне нужен мой блокнот. — Блокнот?.. Кацуки ныряет руками в складки одеяла, и в горле поднимается паника: там ничего нет. Где он, он же с ним заснул, верно? Он должен быть здесь, ему нужен блокнот, он должен быть здесь… — Этот блокнот? — Тодороки поднимает его с пола и протягивает вместе с ручкой. — Да, — шипит Кацуки, выхватывая его из рук, и в спешке чуть не отрывает обложку, пока ищет нужную страницу. — Свет, свет, дай немного света, Половинчатый… Тодороки подчиняется, подкармливая пламя пальца-свечи, пока оно не превращается в маленький огненный шар в ладони. Взгляд Кацуки прикован к надписи «шрам на запястье», и он быстро пишет: «Не знает, что он у него есть, старый шрам, несчастный случай в детстве». Затем в самом низу страницы царапает: «Больно вспоминать» — и отбрасывает блокнот. — Дай запястье, — требует он. — Правое. Тодороки все еще стоит на коленях на полу и выглядит настолько растерянным, насколько его глупое лицо только способно передать. — Зачем? — Потому что я так сказал, черт возьми. — Потому что у тебя там нет шрама. Потому что это реальность, а шрам — всего лишь деталь из сна, за которую я как-то зацепился. Осторожно, словно Кацуки — загнанное в угол дикое животное, Тодороки протягивает руку. Проходит двадцать секунд, потом тридцать. Потом шестьдесят. Девяносто. Кацуки пялится на бледную линию, пересекающую косточку на запястье Тодороки, затем вскакивает с кровати, чтобы включить свет. Это невозможно. Он поднимает Тодороки на ноги, не обращая внимания на выражение неподдельной тревоги на его лице, и снова хватает его за руку. Паника скребет горло. И кто он теперь? Кто-то, кто не может отличить сны от реальности? — Откуда он у тебя? — хрипит Кацуки, потирая большим пальцем отметину. — Бакуго, думаю, тебе лучше присесть, ты плохо выглядишь… — Отвечай на чертов вопрос, Тодороки. Может, именно использование настоящего имени привлекает внимание Тодороки. Он моргает и смотрит на их руки. — Я… не знаю? Честно говоря, я даже не замечал. Наверное, старый шрам от тренировок дома или что-то в этом роде. Но Бакуго, я правда думаю, что тебе стоит… Не знает, что он у него есть. Старый шрам. Несчастный случай в детстве. Он никогда не испытывал такого сильного чувства дежавю, какое обрушивается на него сейчас. Ощущение настолько яркое, что кружится голова. Какого хрена. Какого хрена. Он все еще сжимает запястье Тодороки, когда оказывается насильно усажен на кровать. — Почему ты так сказал? Почему, черт возьми, ты сказал так, в точности те же самые слова, Тодороки, почему то же самое, что и… другой ты, тот, который… Боже, тот… Кто целовал меня, услужливо подсказывает мозг. — Постарайся расслабиться, Бакуго. Ты несешь полную бессмыслицу. Я проснулся и услышал, что ты кричишь во сне, похоже, тебе было больно. Так и было? Кацуки качает головой, тщетно пытаясь вырваться из хватки Тодороки. Наверняка он сейчас выглядит как гребаный сумасшедший. Хуже того, он и вправду чувствует себя таким. — У тебя раньше не было этого шрама, — гнет он свою линию, пробиваясь сквозь очевидное беспокойство Тодороки. — Хочешь сказать, он прямо тут, перед твоей глупой рожей, а ты никогда и не замечал? Черта с два. Мне он, блядь, приснился, и вот он здесь. Так же, как ожог, так же, как в тот раз, когда ты обжег меня… Беспокойство Тодороки снова перерастает в тревогу, и он резко отпускает Кацуки. — Когда это я тебя обжег? Кацуки откидывается на спину, прижимая ладони к глазам. — Не ты. Говорю же, мне это приснилось, а потом я проснулся с отметиной. Несколько недель назад. Это было единожды. Он мог бы придумать какое-нибудь безумное оправдание, потому что это был он. Его тело. Его разум. Но, если он прав, то, что происходит в его снах, может влиять на них обоих. Он оставил этот шрам на запястье Тодороки. А Тодороки не помнит. Ни здесь, ни там, где это произошло. Черт возьми. Тишина заполняет комнату Кацуки. Маленькие красные пятна пляшут в глазах из-за давления рук. Кацуки вздыхает и смаргивает их. Когда он садится, Тодороки внимательно наблюдает за ним с пола. Верхний свет отбрасывает резкие тени на его лицо и окрашивает в желтый белую половину его волос. Он выглядит усталым. Кацуки гадает, который час. — Извини, что разбудил, — пытается сгладить он. И в то же самое время Тодороки спрашивает: — Как часто я тебе снюсь? Это такой грубый, бесстыдный вопрос, который может сойти с рук только ему. Кацуки хмуро смотрит на него. — Не твое собачье дело, — говорит он, хотя… ну. Если безумная теория, формирующаяся в его голове, хотя бы отчасти верна, возможно, в какой-то момент это станет делом Тодороки. Тодороки закатывает глаза и, словно собирается ненадолго остаться, откидывается спиной на стол Кацуки. Он вытягивает ноги перед собой, теребит прядь челки. — Значит, очень часто. Кацуки швыряет в него подушкой и попадает прямо по хорошенькому личику. Со всей драматической игрой кинозвезды из D-списка Тодороки падает на пол, словно его подстрелили. Он не смешной. Кацуки не душит улыбку. Внезапно он осознает, что сейчас середина ночи и Тодороки, спрыгнув с балкона, пробрался к нему в комнату и теперь просто… чувствует себя как дома: засовывает под голову подушку, которую бросил в него Кацуки, и закрывает глаза, словно пол — идеальное место, чтобы снова заснуть. — Эй, возвращайся к себе в комнату. — Мне и тут удобно. — Ты на полу. Тодороки приоткрывает один глаз и смотрит на него. — Тогда подвинься. — Что? Голос Кацуки не дрожит. Нет. Он моргает, а когда открывает глаза, Тодороки уже оказывается прямо перед ним, пихая его в ноги, чтобы освободить место для своего слишком длинного тела. Тодороки легонько толкает его в плечо, чтобы лечь, и Кацуки просто двигается, пытаясь вспомнить, как правильно дышать, пока Тодороки продолжает наваливаться на него и поправлять одеяло. — Ты такой чертовски странный, — выдавливает Кацуки. Тодороки испытующе смотрит на него в полумраке. — Ты вообще слышал, что вылетало у тебя изо рта за последние пять минут? — Да, — еле слышно произносит Кацуки. — Кажется, я схожу с ума. — Хм. — Тодороки закидывает ногу ему на бедро. — Хочешь поговорить об этом? — Нет. — Ладно. Ты правда хочешь, чтобы я вернулся в свою комнату? Кацуки лежит неподвижно, сомневаясь в своих жизненно важных решениях, в то время как Тодороки продолжает устраиваться и растекаться на нем. Как только он более или менее приходит к окончательному выбору, он говорит: — Ты оставил балконную дверь открытой, придурок, — вместо «очевидно, что нет». Тодороки стонет и успокаивающе похлопывает его где-то в районе груди. — Здесь жарко. Ветерок приятный, — пробует увильнуть он. — Встань и закрой дверь, или я тебя вышвырну. Тодороки вздыхает и поворачивается, ледяное щупальце выползает из его пальцев, чтобы толкнуть ручку двери. Только чистый инстинкт заставляет Кацуки обхватить его за талию, чтобы тот не свалился с края — ну, спасибо, кровать не предназначена для двух почти взрослых парней. — Теперь доволен? — Оно, блядь, везде будет капать, ты же знаешь. — М-м. Кацуки мысленно спрашивает Вселенную, почему он влюблен в этого идиота. Он этого не заслуживает. Все еще приятно прохладная рука Тодороки снова ложится на грудь Кацуки, и… ох. Может, не все так плохо. Это расслабляет — Тодороки наполовину на нем. Он все еще чертовски волнуется из-за всего, что происходит, но… Он мог бы снова заснуть вот так. Возможно. На грани между сном и бодрствованием Тодороки говорит: — Я знаю, ты не любишь просить о помощи, но… Если что-то не так, ты можешь поговорить со мной. «Я должен заставить тебя вспомнить», — думает Кацуки и просит: — Скажи, что это по-настоящему. Кончики пальцев Тодороки рисуют узоры на его боку. — Это по-настоящему, — тихо произносит он, и Кацуки ничего не остается, кроме как поверить ему.

***

Когда он просыпается, Тодороки уже нет, и его охватывает знакомое чувство головокружения. Может, ничего и не было, может, это тоже был сон, как Тодороки с крошечным шрамом на запястье оставался с ним и убеждал его в реальности происходящего. Он переворачивается, чтобы посмотреть время, и отсоединяет телефон от зарядки. Сейчас половина девятого — гораздо позже, чем он обычно просыпается даже в субботу. Он закрывает несколько уведомлений электронной почты, пингов из группового чата банды идиотов и открывает сообщение от Тодороки. Знойная Льдышка: извини, что ушел, были планы на завтрак с мидорией Знойная Льдышка: увидимся позже? после вашего дружеского свидания За сообщениями следует стикер Пушина, кусающего пончик. Кацуки хмурится, но в ответ отправляет тот, где кот лежит в картонной коробке, — потому что знает: это вызовет у Тодороки глупую легкую полуулыбку. Черт. Он совсем размяк на старости лет. В любом случае… Прошлая ночь была настоящей, хорошо. Кацуки тянется за блокнотом сновидений, плюхается с ним обратно в постель и открывает страницу, где оставил заметки о шраме и о том, что ему «больно вспоминать». Он записывает все, что может, о последних двенадцати часах, начиная с того, как заснул с мыслью о шраме на запястье, и заканчивая тем, как Тодороки тряс и будил его после неудачной попытки сыграть во сне детектива. Может, попытка управлять сном нарушила его? Подсознание отвергло перемену и заставило его проснуться. И при этом проснулся Тодороки наверху, или Кацуки и в самом деле так кричал из комнаты ниже, что разбудил его? Он еще больше запутался. Телефон снова вибрирует, но на этот раз сообщение не от Тодороки. Деку: сегодня в 3 еще в силе? Кацуки тщательно обдумывает, какой стикер Пушина несет в себе больше всего энергии слова «отъебись», но, когда ни один его не удовлетворяет, отвечает простым «ага». Подушки пахнут отвратительным цитрусовым шампунем Тодороки. Кацуки утыкается лицом в одну из них и переворачивается, чтобы снова уснуть.

***

Деку подпрыгивает у ворот, когда Кацуки заворачивает к ним в 14:55. К сожалению, они оба считают, что прийти минута в минуту — все равно что опоздать. Подойдя достаточно близко, Кацуки выпускает в него пару быстрых искр и кивает в сторону дорожки. Деку — за ним, идет в ногу рядом так же легко, как и всегда. У их не-свиданий есть правила: 1. Раз в неделю они должны ходить куда-нибудь за пределы кампуса. 2. Никаких тренировок, никаких спаррингов и никакой учебы. 3. Они должны поговорить по крайней мере на одну не связанную с учебой тему. 4. Кацуки должен сделать хотя бы одну попытку извиниться. (Если последнее правило он сам тайно налагает на себя, то так тому и быть.) Обычно они чередуются, кто выбирает место, и на этой неделе очередь Кацуки. На протяжении всей короткой прогулки до станции Деку без умолку болтает ни о чем и, только когда они прикладывают проездные к турникетам, спрашивает, куда они едут. Кацуки держит рот на замке. Эта идея пришла ему в голову во время последней поездки домой, к родителям — есть одно место, где они с Деку не были с раннего детства. Когда он неохотно рассказал о нем психотерапевту, та внимательно изучила его лицо, а потом сказала, что ностальгия может быть полезной, и расспросила о некоторых полузабытых воспоминаниях о жарких летних днях. Деку выглядит удивленным, когда Кацуки выходит с ним из электрички на остановке Такоба. — Мы едем домой? — Не-а, — говорит Кацуки и сворачивает в сторону пирса. Сезон идет на убыль, но все еще есть семьи и компании, которые несут пляжные принадлежности. Вода появляется в поле зрения, когда они поворачивают за угол и выходят на деревянную дорожку, сверкающую в полуденном солнце. — Ты помнишь, как тетушка приводила нас сюда? — Что, к морю? Давным-давно, да. Помнишь, как она помогла тебе зарыть меня по шею в песок? — Надо было и твою дурацкую голову-брокколи закопать. — Это было бы совсем не в стиле «плюс ультра», Каччан. Кацуки фыркает и толкает его в плечо, отправляя в песчаную траву на краю тротуара. Деку встает и легко обходит группу учеников средней школы, чтобы снова упасть Кацуки на хвост, все еще смеясь над собственной глупой шуткой. — А, Каччан, можно мы купим там мороженое? Ты ведь знаешь где, верно? Мама всегда водила нас туда после пляжа… — А куда еще, черт возьми, ты думал, мы идем, придурок? Деку весь аж светится, выбегая немного перед ним, а потом разворачивается лицом и идет спиной вперед. Из-за порывов морского ветра его волосы торчат во все стороны. — Ах, Каччан так добр ко мне! Что случилось с «ты ешь слишком много сладостей, Деку, тебе нужно больше белка, Деку…»? — Тебе действительно нужно есть больше белка, — замечает Кацуки. И не говорит «но я знал, что это сделает тебя счастливым», но с силой посылает эту мысль в сторону Деку. Они останавливаются у маленького заведения, зажатого между стойкой с солнцезащитными очками и уголком с морепродуктами. Перед входом расставлены столы и стулья, выкрашенные в веселые пастельные голубые и зеленые тона. Кацуки выуживает из кармана две банкноты по тысяче йен и сует в руку Деку. — Принеси нам что-нибудь вкусное, задрот. Я найду столик. Деку посылает ему тот свой особый взгляд, словно Кацуки повесил гребаное солнце на небо. Из-за него хочется просто исчезнуть. Но он не может, поэтому загоняет Деку в магазин и тщательно выбирает столик подальше от проходящих мимо людей. Закинув ноги на стул Деку, Кацуки достает телефон и ждет. Тратит целых пять секунд на чтение чата банды идиотов (если это вообще можно считать чтением), затем переключается на переписку с Тодороки. Он вытягивает средний палец в сторону береговой линии, делает фото и отправляет его без подписи. Ответ Тодороки приходит почти сразу. Знойная Льдяшка: не груби морю :( Знойная Льдяшка: передай мидории от меня привет Бакуго: нет Знойная Льдяшка: :( Бакуго: перестань слать смайлы, ты же знаешь, они на меня не действуют Знойная Льдяшка: :((((((((((((( Кацуки занят тщательным отбором каждого смайлика, который смог бы побесить Тодороки, когда Деку возвращается к столу и выдергивает стул — подставку для ног Кацуки — так, что его ботинки тяжело ударяются о землю. В ответ на сердитый взгляд Кацуки он, как ребенок, высовывает язык. Деку протягивает ему несколько монет сдачи вместе с маленькой чашечкой клубничного мороженого с приличной горстью крекерных крошек сверху, а затем скручивается на стуле над каким-то шоколадным чудовищем, покрытым взбитыми сливками и радужной посыпкой. — Ты такой противный. — Это у тебя просто ужасный вкус, Каччан. — Деку порывается перекинуть ложку взбитых сливок в чашку Кацуки, но тот вовремя отодвигает ее подальше и прикрывает рукой от дальнейших атак. Гогоча, Деку поднимает руки в знак капитуляции. — Ладно, ладно. Клубничное все еще твое любимое, верно? Так глупо, что Деку заморачивается запоминанием всякой ерунды о нем. Кацуки не обращает внимания на то, как от этого теплеет в груди, и просто говорит: — Ага. Телефон снова вибрирует на металлическом столе, три раза подряд, потому что Тодороки никогда в жизни не написал ни одного полного предложения за раз. Знойная Льдышка: (;﹏;) Знойная Льдышка: это издевательство Знойная Льдышка: посмотрим, стану ли я напрягаться, чтобы разбудить тебя от кошмара в следующий раз — Ты переписываешься с Тодороки-куном? Кацуки не вздрагивает, большое спасибо, но быстро переворачивает телефон, чтобы защитить экран блокировки от подглядываний Деку. — Не твое собачье дело. Деку хмыкает над своей тошнотворной горой шоколада. — Вы действительно ладите в последнее время, да? — Какая часть фразы «не твое собачье дело» заставляет тебя думать, что я хочу об этом поговорить? — Так значит, есть о чем поговорить. Кацуки набрасывается ложкой на маленькую горку клубники и лишь на мгновение задумывается, не воткнуть ли лучше ложку в глазницу Деку. Знаете, что это? Личностный рост. Но трагедия жизни Кацуки в том, что, не говоря о Тодороки, он начинает немного сходить с ума. Когда это он превратился в человека, которому нужно обсудить всякую чушь, чтобы понять происходящее? Ужасно. Жизнь Кацуки ужасна. И вишенка на вершине этой трагической жизни — то, что именно Деку сидит тут и готов его выслушать. — Что ты знаешь о снах? — спрашивает Кацуки, прерывая то, что неизбежно должно было стать допросом о его личной жизни. Деку замирает с ложкой на полпути ко рту. Пара кондитерских крошек падает на стол, и у Кацуки дергается глаз. — О снах? Что ты имеешь в виду? Уже сожалея об этом разговоре, Кацуки говорит: — Не знаю. Типа… их толкование. Осмысление. Причуды, которые могут заставить видеть сны. Всякое такое. Деку кладет ложку и аккуратно складывает руки на столе. Этот жест активирует в Кацуки режим «дерись или беги». — Каччан, — мягко начинает он. — Это из-за Тодороки-куна? Волна «дерись или беги» нарастает, причем экспоненциально. — Какого хрена, — говорит Кацуки. — Что, черт возьми, он сказал тебе утром? Деку наклоняет голову. — Откуда ты знаешь, что я встречался с ним утром? «Потому что он покинул мою чертову кровать, чтобы позавтракать с тобой, — не говорит Кацуки. — После того, как разбудил от нашего, возможно, общего сна и остался со мной на всю ночь». — Удачная догадка. — Каччан. — Заткнись. Что. Он. Тебе. Сказал. — Ничего! Просто что он плохо спал, вот и все. И ты спрашиваешь о снах, поэтому я подумал, может, ты пытаешься помочь ему или что-то в этом роде, потому что люб… Деку запихивает еще одну ложку шоколада в свой глупый рот. Кацуки подавляет желание придушить его. — «Потому что» что, Деку? У Деку появляется такое же выражение лица, как когда они сталкиваются с чем-то действительно злодейским. Вытягивает его из глубокого колодца мужества и альтруизма, который он всегда носит с собой. Оно словно из стали, несгибаемое, непробиваемое. Деку схлестывается с пристальным взглядом Кацуки. — Потому что он тебе нравится. Сегодня, по-видимому, день, когда Деку отбросил последние опасения перед Кацуки. Это могло бы сделать его счастливым, если бы он не был так напуган нынешней опасной ситуацией. — Не смотри на меня так, Каччан, — продолжает он, прежде чем Кацуки успевает выстроить внятную защиту. — У меня есть глаза, понимаешь? Как и у всех остальных. Я знаю, вы думаете, что ведете себя тонко, но… — Мы ничего такого не делаем, — шипит Кацуки. — Мы с Тодороки даже не гребаные друзья. Деку бросает на него самый неодобрительный взгляд, какой ему когда-либо доводилось видеть. — Каччан… — О боже. Это худший разговор в моей жизни. К черту. Скажи еще хоть слово, и я разнесу тебя на куски, Деку, клянусь… — Я думал, что должен быть избавлен от угроз, пока мы на свидании. Кацуки убьет его. Значение извинений преувеличено. — Ты угрожаешь Тодороки-куну, когда ты на свидании с ним? Неужели он заслуживает такого наказания? Божья кара за грехи его юности? — Каччан, — снова говорит Деку, уже менее оскорбительно и более серьезно. — Я знаю, что тебе не нужен мой совет, но как твой друг — заткнись, мы друзья — я все равно тебе его дам. Если тебе нравится Тодороки-кун, думаю, ты должен просто сказать ему? Словами. Я понимаю: это чуждая тебе концепция, но я знаю его и знаю тебя, и такими темпами ничего не изменится, и пройдет еще лет десять, пока вы сойдетесь, и я вроде как пытаюсь позаботиться о душевном здоровье каждого здесь. Это принесет мир во всем мире. И будет очень героично с твоей стороны просто поцеловать его или типа того. Деку заканчивает свою маленькую речь, потянувшись через стол, чтобы похлопать его по руке, а затем возвращается к поеданию мороженого, словно ничего не произошло. — Кажется, мне снится кошмар, — говорит Кацуки и, честно говоря, не знает, шутка это или нет.