Гомоэротические рассказы

      "Здравствуй, Бог", – говорил я по утрам, запрокинув голову в небо и глядя в просвет облаков. После этого я с полминуты стоял в тишине, вслушиваясь, не захочет ли Создатель что-то сказать мне в ответ. Но ответом мне всегда были лишь завывания ветра, да иногда тоскливый вой кубродона в дали. У Бога много дел. У меня тоже. И я шёл проверять плотины на ручьях хладагента и прокапывать новые русла, отводя потоки от лежбищ боларол. Я спускался в шахты и деловито простукивал опоры, иногда подтаскивал новые куски арматуры и укреплял своды. По пути проверял развалины орокинской башни, на которые повадились лазать вирнорки. Однажды я нашёл под ними вирнорку с переломанными лапами. "Дурёха, говорил же, что свалишься", – ласково пожурил я тогда и унёс её в свою келью. Долго мне пришлось её выхаживать, и в итоге она так и не ушла на волю. Всё держалась где-то рядом со мной, ходила, хромая, рядом, всё медленнее и медленнее, пока однажды не свалилась совсем и не померла. Я снял с неё шкуру, а тушку оставил долинной животине. Рождённые без обрядов не обязаны быть погребены с церемониями. "Спокойной ночи, Бог", – сказал я тем вечером, смотря в звёзды, Его глаза, – "Позаботься о душе той бедной твари".       В Долине что-то менялось. Достаточно медленно, чтобы я не сразу заметил, но достаточно сильно, чтобы однажды стало невозможным не замечать. Громче стали петь пилопасти, выше в рост пошли грибы. Побберы расплодились до невиданных стай, и впервые со времён Орокин их шёрстка стала лосниться. "К лучшему", убеждал себя я, выкладывая новый мосток для рыбалки в хладагенте поверх затонувших камней прежнего. "Всё, что ни делается, всё к лучшему", – говорил я себе, идя мимо затопленного лежбища боларол. "Господь всемогущий, ты же знаешь, что делаешь", – вздыхал я, изучая цепочки незнакомых следов. Природа менялась. Она всегда менялась: вода точила камень, камень сорил воду... Но сейчас она менялась быстрее. Я смотрел на звёзды, пытаясь понять, сместилось ли что-то в них. И я ещё верил, что моей мирной жизни ничего не угрожает, даже когда где-то в вышине протрещал лопастями разведочный дрон.       А однажды вечером я наткнулся на девочку. Её вынесло на берег реки хладагента, и она лежала, чудом живая, но уже даже не дрожавшая. Я выронил канистры и спешно понёс её в своё жилище. Она посмотрела на меня. На напуганный взгляд из-под покрытых инеем ресниц я ответил тихим "не бойся, я не обижу". В келье я вытащил её из заледеневшей одежды и укутал в шкуры бедное дитя. Оставив у очага, я вышел на улицу и вернулся с парой побберов. Одного освежевал и зажарил, второго сунул ей в руки поиграть. Девочка смотрела на огонь, растерянно поглаживая грызуна.       – Кто ты? – тихо спросила она у меня.       – Друг. Возьми, поешь, – я отрезал для неё кусок мяса. Пока она жевала, налил ей воды и дал запить.       – Где... где пауки? – перешла она на шёпот.       – Здесь нет никаких пауков, – заверил я.       Когда она поела, я стал рассказывать ей сказки про трусливых побберов, хитрых вирнорок, глупых плитников, сильных кубродонов и их друзей. Девочка слушала меня с блестящими глазами, даже забывала гладить свою зверюшку, улыбалась... К полуночи она уснула, и я ушёл закончить брошенные дела. Когда я вернулся, она не дышала. Я растирал её, кутал в шкуры, на что-то надеясь, но её сердце уже не билось. Я одел её в то, в чём её принесло. Подержал холодную руку. Потом пошёл и выкопал на холме могилку. Бережно сложил в неё трупик и присыпал землёй. Уже светало, когда я закончил. "Господи", – попросил я у алых небес, – "позаботься о её душе".       Я знал, что теперь было лишь вопросом времени, когда за мной придут. Знал, но не хотел в это верить, не хотел возвращаться к тому, для чего был создан. Не хотел, чтобы на моих руках снова была кровь заблудших душ...       Но одним ясным вечером, возвращаясь в своё жилище, я увидел, что перед кельей меня ждали.       Он недвижно стоял тёмный, высокий и прямой, с забавным длинным шлемом, заложив руки за спину. Полы его юбки мели снег, и ветер развевал ленты на его наплечниках. Он повернул ко мне голову, когда я подошёл.       – Здравствуй, брат, – сказал он чувством, с расстановкой.       – И тебе не хворать, – тише отозвался я. – Что привело тебя?       – Нас, – поправил он.       И из его груди вышел мальчишка. Дитя Звёзд. "Хорошо оделся", – с облегчением отметил я, осмотрев его.       – Баруук, так тебя называть? – спросил ребёнок, глядя на меня снизу вверх.       – Как хотите, так и зовите, – пожал я плечами.       – Я Фрейр. Это Харроу, – он кивнул на тёмный силуэт позади себя. – Мне нужно объяснять, почему ты пойдёшь с нами? – о, кажется, ему не понравилось это говорить.       – Не нужно, – сказал я. – Но прежде, чем уйти, я должен буду кое-что сделать. Вы пока проходите, – махнул я рукой на дверь в келью, – отдохните с дороги. Утро вечера мудренее.       – Ты не... – начал Захар.       – Харроу, – одёрнул его ребёнок. – Прояви понимание.       Гостей всё же нужно было принять, пусть и незваных. Я открыл для них дверь. Ребёнок зашёл первым, с любопытством осматривая моё жилище. Захар последовал за ним, не спуская с меня взгляда так долго, как позволила гибкость шеи.       – Хорошо ты тут устроился, – присвистнул мальчишка.       – У меня было на это несколько сотен лет, – усмехнулся я.       – Несколько сотен? – ошарашенно переспросил викарий, – И всё это время ты... Чем ты занимался здесь!?       – Есть чем занять себя и в скромном бытии отшельника, пастор, – миролюбиво отозвался я. – А теперь, если позволите, я вас оставлю.       – Тебе не нужна помощь? – поинтересовался ребёнок.       – Я бы хотел насладиться последними часами одиночества.       – Хорошо, – он кивнул.       – ...мы ещё поговорим на этот счёт... – тихо проскрежетал Захар.       Их следов на снегу я так и не нашёл. Будто они спустились с неба... Может, и правда? Я посмотрел на облака, будто всерьёз ожидая увидеть там что-то.       Потом я обошёл плотины и аккуратно проделал в них трещины. Хладагент зальёт низины, но медленно, и у животных будет время уйти. Деловито я осмотрел берег озера, поднял забытую канистру. Проходя мимо шахты, похлопал по подпоркам, будто напутствуя. Все были недавно проверены и укреплены, должны были продержаться ещё долго... Если ничего не случится. Я надеялся, что до этих мест не дотянутся лапы кого бы то ни было. Надеялся, что, если появится здесь кто-то разумнее пилопасти, то это будет такой же отшельник, как я. Надеялся... точно также, как надеялся когда-то, что никто не потревожит мой покой.       Ребёнок спал крепко, как и положено здоровому человеку после хлопотного дня. Кутать в шкуры варфрейм его не стал, побрезговал, однако это и не было необходимостью. Мальчик спал у огня, развалившись на подстилке бронированным пузиком вверх и даже не пытаясь сгруппироваться. Значит, тепло.       Захар стоял на коленях рядом. Он был неподвижен, но в этой неподвижности читалось скрытое напряжение сжатой пружины... распрямившейся, стоило мне ступить на порог собственной кельи. Захар тёмным призраком метнулся мне навстречу, не доставая рук из-за спины и будто не касаясь ногами пола, лишь шелестом одеяния выдавая свою реальность. Он пронёсся по помещению, задев на своём пути всё и парадоксальным образом ничего не уронив, а потом замер также резко, как тронулся. Его лицо остановилось в сантиметре от моего, и тёплое его дыхание прожгло бреши в морозных узорах на моём шлеме. А потом я услышал шипение, тихое, как переворачивание полуистлевших древних страниц, и зловещее, как закорючки забытого языка в кружеве пентаграмм.       – Тебе многое нужно объяснить, – с расстановкой произнёс Захар.       – Хорошо, – простодушно ответил я. – Только давай выйдем.       На Венере почти не бывало ясных ночей. Её небо всегда было укрыто облаками, будто там, в вышине, тоже расстилались снежные поля, и пойманный между белым и белым свет мог лишь вечно мчаться, не находя тьмы, в которую можно было бы сбежать...       Но эта ночь была не такова.       Звёзды сияли до боли ярко, точно все духи Вселенной в эту ночь слетелись посмотреть, что же впервые за века произойдёт в замершем царстве снега и гор.       – Что всё это значит, Баюн? – с гневным клокотанием в голосе заговорил Захар.       – Что "всё"? – искренне не понял я.       – Ты был на резне в Терминусе?       – Да.       – После неё твой оператор ушёл в криосон?       – Да.       – А ты?       – Нет.       – Как ты сюда добрался?       – Случайно. Забрался на корабль Гринир, шедший на Меркурий...       – Зачем тебе понадобилось на Меркурий!?       – Так повелело моё сердце.       – У тебя нет сердца, ты варфрейм, придурок! Так что с кораблём Гринир?       – Он разбился, – невозмутимо продолжил я. – Могу показать остатки обломков. Я многое растащил на арматуру.       – И...?       – И я остался здесь.       – Ты же пытался выбраться!?       – Нет.       – Почему!?       – Не хотел.       – Что!?       – Захар...       – ДА ЗАХАР Я, ЗАХАР! – заорал он, и его вопль разнёсся по долине. – ПОЧЕМУ!? ПОЧЕМУ ТЫ ПРОСТО НЕ УШЁЛ В КРИОСОН!? ...как все нормальные варфреймы.       – Я не хотел, – тихо ответил я.       – Никого это не волнует! Понимаешь!? Мы не личности, мы оружие!       – Захар...       – ЧТО ТЫ О СЕБЕ ВОЗОМНИЛ!?       Я начал тихо напевать себе под нос мелодию.       – КАК ТЫ МОГ!?       Он расходился. Я начал бубнить громче.       – ЧТО ТЫ ТАКОЕ, РАЗРАЗИ ТЕБЯ ГОСПОДЬ!? – заорал он.       Он замахнулся на меня.       Хотел ударить.       Я поймал его кулак и крепко обхватил ладонью.       – Не кри-чи, – тихо запел я;       – Не кри-чи, – и яростно трепыхавшийся Захар обмяк;       – Вдох и вы-дох, – он опустился на колено;       – По-мол-чи, – на оба колена.       В прозрачной тишине мой шёпот был таким же громким, как его крик.       – Баюн... – донеслось жалобное откуда-то снизу.       Я запел снова.       – По-мол-чи, – он болезненно застонал;       – Гла-за за-крой, – затряс головой;       – Ты се-го-дня сам не свой, – он приложил усилие и попытался вырвать руку;       – Что слу-чи-лось? – рука ослабла;       – Вы-дох вдох, – разжался кулак;       – Боль-ше ты не о-ди-нок, – я перехватил его под запястье, не давая повалиться в снег.       Он боролся. Отчаянно боролся. Это требовалось, чтобы не дать колыбельной полностью оголить сознание, не дать поднять в нём шторм, и, успокоив его, упокоить душу.       Захар боролся. Захар дрожал и всхлипывал.       – Ну не плачь же на мо-ро-зе, – нежно запел я;       – По-ка не-бо звё-зды во-зит, – он задрожал сильнее;       – Ты не плачь средь гул-кой но-чи, – закрыл ладонью свободной руки лицо;       – Слы-шать ночь те-бя не хо-чет, – согнулся.       Он сидел на коленях и клонил голову к снегу. Я опустился к нему и, приобняв свободной рукой, ласково склонил к себе, устроив его голову у себя на плече.       – Луч-ше гла-зки за-кры-вай, – прошептал я ему на ухо;       – Ба-ю-ба-ю-ба-ю-бай.       Повисла тишина. Захар всё ещё не спал, отчаянно боролся с оцепенением. Я нежно обнял его обеими руками и подтянул ближе к себе.       – Бог научил тебя смирению, Захар, – прошелестел я ему на ухо. – Орокин научили нас крови. А Венера... Венера научила меня любви. И я научу ей тебя.       Уволочь полупарализованное тело к себе на колени не составило труда. Я запустил руку под одеяния и нащупал холодными пальцами тёплое бедро. Захар вздрогнул. Я крепче прижал его к себе другой рукой. А потом повалил его и яростно начал зарывать нас обоих в снег. Захар взвизгнул, полетели в стороны осколки белых кристаллов, и я даже не пытался остановить его вялые трепыхания. В конце концов, это было только на руку.       – Скажи? – смеясь от восторга, спросил я, – Ведь стало теплее.       Он явно хотел возразить, но теплее действительно стало. Я прильнул к нему, он перевернулся и попытался выползти из снежной ямы, но я сгрёб его и обнял так крепко, как только мог. Его тело, всегда прямое, напряжённое, будто стянутое невидимыми цепями, сейчас было мягко и податливо. Уверенно копаясь в ворохе одеяний, я нашёл его попоньку. Ещё не пришедший в себя, Захар что-то нечленораздельно забурчал, силясь подняться, а я прильнул к его шее и снова забормотал своим волшебным тембром:       – Вспо-мни, вспо-мни: ты ус-тал       Бог ме-ня те-бе пос-лал.       – К...кощунство... – простонал Захар, безнадёжно валясь обратно.       – Дрё-ма в сеть у-во-лок-ла       И взор твой уст-ла-ла мгла.       Он был на той тонкой грани между отчаянным желанием продолжать борьбу и осознанием необходимости сдаться.       – Что... Что ты... Такое... – прохрипел он, цепляясь за верхний край ямы.       Я нежно пробежал ладонью по его шее и приподнял его голову к себе. Подушечками пальцев я уловил кромку пара из его рта. Прижавшись тело к телу, грудь к спине, лицо к затылку, я победоносно усмехнулся.       – Я твой самый сладкий кошмар, Захар, – раскатисто прошептал я ему на ухо, – Твоя самая грешная мечта, твой эротический сон...       – Ты... Ты не можешь... – вяло восстал он.       – Це-пи сна ску-ют те-бя       Теп-ло, неж-но и лю-бя.       Наст сломался под его пальцами, и в маленькой лавине мы оба сползли вниз.       "Совсем не холодно", – вдруг подумал я.       Никакого мороза. Ни намёка на ветер. Даже прохлады не ощущалось.       Я чувствовал только тёплое податливое тело Захара под собой. Легко повернув его к себе, я потёрся своим лицом о его лицо. Замер, ловя его ровное размеренное дыхание. "Лишь во сне душа по-настоящему беззаботна", – пронеслось в моей голове, – "лишь во сне дух истинно спокоен". Будь он в сознании, позволил бы он мне себя гладить? Позволил бы он мне растирать себя в объятиях? Бурчал бы он также мило, когда я скользил тонкими пальцами по его телу?       Его тело... Я ведь знал его. Как звёздное небо я знал карту его эрогенных зон и потерявших чувствительность участков. Когда-то мне хватало одного касания, чтобы он растаял, разомлел и забыл обо всех тревогах. Когда-то нам достаточно было просто встретиться взглядами и задеть друг друга кончиками пальцев, чтобы искры пробежали по нашим нервам. Что... Что с ним случилось? Сколько новой жестокости он узнал по ту сторону моего неба?       Я стиснул его в объятиях. Голова его безвольно откинулась назад, и я прижался лицом к открывшейся шее.       – Захар... – прошептал я, – я знаю, даже сейчас ты слышишь, – он что-то пробурчал, и я хохотнул, – я всё ещё люблю тебя, – выдохнул я ему в шею.       Раскинув его ноги по сторонам от себя, я навис над ним. А потом я варварски зашарил рукой у него между ног, и он даже будто бы попытался сопротивляться сквозь сон... мне достаточно было лишь выдохнуть ему на грудь, чтобы он снова обмяк.       Его тело ведь тоже помнило меня. Его тело не напрягалось от моих касаний, оно позволило моим пальцам войти.       Внутри него было обжигающе горячо.       Настолько горячо, что он проснулся.       – Д-дурак, ты куда лезешь..!? – попытался завопить он, но спросонья вышел лишь слабый шёпот.       – Нравится?       Он притих.       А потом чуть слышно смущённо...       – У тебя пальцы как льдышки...       – Да? – искренне удивился я.       Он кивнул.       – Мне... Можно их погреть?       – Ты... Разве ты не удумал сотворить надо мной грех?       – Нет, что ты, – я с трудом сдерживал смех, – просто замёрз.       Нужно было быть полным дураком, чтобы не понять.       А Харроу был строен и умён.       – Грейся об меня, – вздохнул он, – как хочешь.       – Как хочу?       Он кивнул.       Бессильно потянул ко мне руки и, с трудом подняв их, обнял мою шею.       Вот он.       Мой Захар.       Я зверски навалился на него всем весом и вгрызся пальцами в его тело. Он слабо застонал. Я почувствовал, как его бёдра надавили мне на бока. Мягкое и тёплое смыкалось вокруг холодного и твёрдого. Я был... в восторге. Я втёрся в своего Захара, отчаянно сопя ему в шею и животно порыкивая. Захар... Хохотнул.       – Что смешного? – растерялся я.       – Я... Замёрз, но тёплый. Ты... Холодный, но совсем не замёрз. Это... Забавно.       – Это... – задумался я, – ...поправимо.       И прежде, чем он хоть что-то успел сказать, я вошёл в него.       Захар хрипло вскрикнул и часто задышал.       – Что? И там холодный? – спросил я с испугом.       – Нет... Там... Горячий... – отозвался он и погладил меня по затылку.       – Не больно?       – Нет, просто отвык.       – А...       – Баюн! – вдруг сонно разозлился Захар.       – Что? – опять испугался я.       – Хватит трепаться, за работу! – и хлопнул меня по спине.       – Слово "самочки" – закон, – пожал плечами я.       И       Прежде, чем он успел обалдеть и возмутиться       Я яростно замолотил его бёдрами.       А он       Так       Схватил меня за плечи...       – Захар, Захар, – шептал я в экстазе ему на ухо, – я люблю тебя, люблю, слышишь?       – И на что ты готов?       – Я готов уйти с тобой.       Я почувствовал, как тонкие пальцы Захара впились мне в спину, отчаянно забираясь под броню.       – Дуррак, – ругнулся он между стонами, – любви больше нет места.       – Я его найду, – возразил я, прислоняясь "лицом" к его "лицу", – Ты мне веришь?       – Верю.       Мы спускались к келье уже под утро. Захар был... смущён. Да, он был смущён, и как же мило он выглядел, растерянно державшийся чуть сзади, обеими руками державший за руку меня. Как хорошо, что тэнно ещё спи...       – Привет, – сказал ребёнок, спрыгивая со шляпки гриба.       – Здравствуй, – ответил я.       Захар пристыженно спрятался мне за спину. Ребёнок подошёл ближе. Так близко, что в прорези маски я мог увидеть его глаза. Прищуренные.       – Кажется, у нас схожие методы тимбилдинга, – усмехнулся тэнно. – Думаю, мы сработаемся.