Озабоченные

I don't want to be alone,

I don't want to be alone when it ends.

Don't wanna let you know,

I don't want to be alone.

But I can feel it take a hold

(I can feel it take a hold)

I can feel you take control

(I can feel you take control)

_______

— Николь, ты меня слушаешь? — перестаю ковыряться вилкой в греческом салате, который так и не решаюсь попробовать, и поднимаю голову на собеседника. — Да, да, — отвечаю невпопад, оглядывая полупустой ресторан, — и он что? — делаю вид, будто погружена в процесс, хотя на самом деле отключилась от происходящего, как только села за стол. Райан продолжает неторопливо рассказывать про работу. О себе мне говорить не хочется, а поднятая тема математических статистик вызывает у него бесконечное множество мыслей, с которыми он не прочь поделиться. Загнутые рукава белой рубашки отчётливо демонстрируют напрягающиеся вены на кистях, когда он с нажимом отрезает стейк. Беззвучный телефон изредка мигает, но он никак не реагирует, так как всегда бережёт время, которое предназначено для нас двоих. Он не скрывает ни сообщений, ни разговоры, ни обсуждения неприемлемых для других пар сплетен, в то время как мой мобильник всегда лежит экраном вниз, а прежде чем ответить на звонок, я отхожу в сторону, где присутствует хоть какая-нибудь изоляция от шума. Наверное, это издержки старых привычек или обычный страх уязвимости. — Ты ничего не съела, — Райан отпивает воду, которая увлажняет тонкие губы. Никогда не замечала, насколько они маленькие. Особенно на фоне крупных выбеленных зубов. И откуда у него такая странная манера чесать мизинцем ухо, когда он чему-то удивляется? Неужели так было всегда? — Я не голодна, — опускаю вилку и отодвигаю от себя порцию разрушенного салата. Он вновь вовлекает нас в прежнее русло обсуждения, но неожиданно решает изменить направление разговора. — Ты не говорила, что Шэрон выкупила долю у Бена, — осторожно подчёркивает, после чего в воздухе нависает брезгливость от произнесённого женского имени. Он никогда не воспринимал её как преданного и честного человека, а значит, их моральные принципы расходятся по разным дорогам, и он не желает их пересекать. Они абсолютно по-разному добиваются своих целей. Он — следуя закону и нормам, а в ней заложены идеи о хождении по головам и возведение себя, своих желаний на пьедестале. Коварная. Голодная. Выжидающая. Шэр зубами цепляется в свое эго, как тигр клыками вонзается в тушу жертвы. Скорее всего, определенная степень нарциссизма нужна. Благодаря ему формируется чувство собственного достоинства. Но быть уверенным и показывать уверенность — разные вещи. Что бы я не делала, каких бы феноменальных вершин не достигла, я не могу ощутить внутреннюю силу в полном размере. Я могу лишь показать это, чтобы окружающие не увидели слабость и не могли в дальнейшем использовать её в корыстных целях. У меня есть проблемы с самооценкой. Мне кажется, это вполне естественно. В каждом из нас есть что-то, что мы ненавидим: кривые ноги, несуразный нос, торчащие уши, диастема между зубами. Обтягивающий топ не скрывает накопившийся жир на боках, большой вырез — олицетворение распутной женщины, а под короткими шортами видны чуть потолстевшие бёдра с растяжками. Правильная одежда и макияж скрывают навязанные недостатки. Я внушаю себе, что мне всё равно на то, когда окружающие выплёвывают неоправданную гадость на мой счёт, и в то же время я прокручиваю её в голове, пытаясь понять, неужели всё поистине ужасно? Другими словами: чужое мнение ничего не значит, пока ты сам с ним не соглашаешься. Люди тратят огромное количество сил, чтобы соответствовать чужим ожиданиям. Цель стать по-настоящему свободным — избавление от зависимости и самостоятельная оценка принятых решений. Картер придерживается позиции, что если она не нравится людям, значит, у них нет вкуса. Проблема не в ней, а в людях, ради которых она не будет лезть из кожи вон, меняя и уничтожая свой внутренний мир. Порой она помогает почувствовать свою уникальность, не предавая себя «во благо» обществу. У нас особая платоническая связь, которую не в состоянии разрушить даже Райан, считающий, что всё, к чему она притрагивается, прогибается под её интересы. — Я не слежу за ними, — правдиво комментирую, стараясь избегать конфликтов, поднятых на финансовых отношениях брата и Шэрон. — Не передашь салфетку? — я безэмоционально смотрю на салфетницу, а затем на него. — Она по середине. — По середине? — его приветливый голос пропитывается прохладой. — Да, по середине. — Прекрасно, — он сдержано кладёт сервированные предметы на стол и, привстав с места, тянется за салфеткой, — возьму сам. Спасибо. — Не за что, — больше кривляюсь, нежели хочу изменить наплывающее напряжение. — Тебе доставляет удовольствие эта игра? — он протирает рот, не смотря на меня. — Я ни во что не играю. — Может тогда объяснишь, почему ты не хочешь говорить, что с тобой происходит, однако день ото дня срываешься на мне? — Я не срываюсь. Я нормально разговариваю. — По-твоему, это нормально, да? — его скулы напрягаются. Он продолжает сдерживать внутренний гнев. Его сложно вывести из себя, но у меня к этому талант. — Да. — Издеваешься? — Райан сковыривает указательным пальцем кожу около соседнего ногтя, после чего с силой сжимает подушечки. Я отчётливо изучаю его глаза, радужка которых в виде рыбьей чешуи обволакивает их контур, и понимаю, как тяжело на него смотреть. Раньше становилось невыносимо от его отсутствия, а сейчас мне нет дела, увидимся ли мы снова. Вопрос не в увядшей любви, а в том, сколько она способна вынести. Он — источник невиданной энергии, которую я нагло опустошаю, не даря ничего взамен. Говорю, что взбредёт на ум, провоцирую, таскаю за собой, вынуждаю страдать от неизвестности. Неважно, насколько сильны его чувства. Если они не могут вытащить то, что затаилось во мне, — всё без толку. — Мне нужно уйти, — встаю из-за стола, закидывая вещи в сумку. — Куда? — в голосе появляется нотка тревожности. Как у него это получается? Я веду себя как последняя эгоистка, игнорирую все его переживания, играю на шатких нервах, как симфонист на скрипке, а он продолжает заботиться и подстраиваться. Почему он настолько хороший, что мне становится тошно? — Я хочу пройтись, — останавливаю порыв пойти со мной касанием по плечу, — одна, прости, — оставляю крепкий поцелуй на макушке и в свободном темпе выбегаю на улицу, не дав ему возможности увязаться следом. В воздухе разносится запах выхлопных газов, которые накопились за день. Не замечаю, как пробегаю целый квартал, цепко впуская разрезающий грудь воздух. В движении чувства не так душат. Предоставляя ему лишь бессердечную нежность, я мучаю нас обоих. Боюсь отпустить, потому что не могу, и боюсь остаться, потому что не может он. Возникает такая степень привязанности, которая оставляет тело печальным и несчастным. Я рискую получить мучительные от слёз ночи, горюя от того, что так люто и бешено равнодушна. Сбавляя темп у ворот, я каблуком спотыкаюсь об бордюр и падаю на шершавый асфальт, срывая с обнаженных коленок пласт кожи. — Твою мать! — рычу от сковывающей боли в ногах и ударяю кулаком по бетону. Поднявшись на ноги, я, шатко похрамывая, дохожу до подъездного лифта, смотря исключительно на края рваных шорт. Единственная боль, которую я ощущаю, — физическая. И со странной садисткой наклонностью я могу признаться, что я рада, что ощущаю хоть что-то, кроме всепоглощающей пустоты. После звука раздвигающихся дверей, я, потирая оторванный кусок ткани, захожу внутрь и плечом задеваю чьё-то тело. — Прошу прощения, — ненадолго задерживаю взгляд на торопящемся парне, который сам виновато держит руки у груди и растеряно сжимает брови. Если не присматриваться, то кажется, что он одет так, будто собирается поехать к бабушке в огород, чтобы помочь с посадкой овощей. Объёмное худи цвета хаки с нелепой надписью у кармана и широкие штаны, которые книзу переходят в клёш, отводя внимание от потёртых белых кедов с разноцветными шнурками. — Ничего страшного, — перед уходом он толстым блокнотом стучит в области сердца, и я отворачиваюсь к кабинке, нажав на девятый этаж. От бушующих несвязных эмоций не получается с первого раза вставить ключ в замочную скважину. Дохожу до высокой трубочки самой дальней комнаты и перебираю все полки, в которых только могла оставить пачку сигарет до того, как завязала с ними. Вывернув четыре ящика и разбросав попадающиеся бумаги, я вытаскиваю одну сигарету и моментально поджигаю её, прижимая к губам. Нервы накалены, и я не могу позволить себе разреветься именно сейчас. А судя по подрагивающим конечностям, мой обессиленный, изнурённый голодом организм не поддаётся командам высшей сигнальной системы. Сигарета нужна, чтобы занять руки и выработать выдержку. Никотин меня расслабляет, но не освобождает. Поэтому я думаю о том, что может стоит отвлечься и максимально обнулиться. Забыть, потому что не хочется помнить. Не хочется переживать и волноваться о завтрашнем дне. Если апатия живет в душе, то пора и мозгу оставить всё, как есть.

__________

Алкоголь всегда действует одинаково: быстрый заход с запрокинутых рюмок чего-то крепкого и появляется выход в космос, куда улетает честь, совесть, оставляя грешное тело на Земле. Моя главная проблема, с которой отчасти борюсь не я, а мои близкие люди, — я не имею тормозов. Признак зависимости и большой глупости — незнание чувства меры. Ирония в том, что я её знаю, но никогда не следую. Здравомыслящий человек, заметив капли дождя, переждёт до наступления спокойной погоды. Меня же остановит только штормовая молния в льющемся граде. И то, если она ударит прямо в затылок. Таким людям запрещены любые виды зависимости: наркотические, азартные, мстительные. Иначе самоуничтожение приходит с приятным ощущением принятой первой дозы. А если добавляется дух соперничества или возможность доказать своё превосходство, то держите меня семеро, остановит меня только крышка гроба. В клубе с лаконичным названием «Lavo» музыка оглушает и затуманивает рассудок. Место, в котором развлекается Нью-Йоркская золотая молодежь, пропитано атмосферой пафоса и непрекращающегося праздника. Люди разной степени алкогольного опьянения снуют в хаотичном направлении. Некоторые чуть не сбивают друг друга с ног, расплёскивают напитки несмотря на существенное пространство и не превышающую норму количество гостей. Признание в обществе, большой кошелёк или известное лицо — и ты первый, кого пропускает охрана. — Проблемы в раю? — женская разгорячённая рука касается моей талии, и я, не повернувшись, продолжаю стоять у окна, пытаясь не задохнуться от вдыхаемой духоты. Мартини с плавающей оливкой красуется во второй руке, и Шэрон мягко отводит меня в угол, побуждая облокотиться на стенку. Она всегда пьёт медленно и размеренно, когда я хочу быстрее дойти до нужной кондиции. Её выдержка и терпение идеально гармонируют с моей несдержанностью и рвением к быстрому результату. В каком-то смысле мы отличный дуэт, особенно, когда дело касается командной работы. — Я не буду с ним расставаться, — отвечаю на тайный посыл, который она подчёркивает практически месяц. От ярких красных оттенков помещения, я морщусь. Удерживая помутневшее сознание, взглядом концентрирую на ней внимание и пытаюсь не поддаться искушению добавить к алкоголю что-то поинтереснее. — Зря, — алые губы касаются стеклянного стакана, и вязкая жидкость стекает по гортани, не побудив её и глазом моргнуть, — давай признаемся, эти отношения сбили тебя с пути. — То, что я перестала участвовать в ваших грязных делишках, не значит, что я сбита с пути, — театрально охаю очередному намёку на то, что я изменила приоритеты не по собственной воли, а по воле своего парня, — просто не думаю, что проблема в наших отношениях. Мне кажется, он начинает мне надоедать из-за того, что я сама себе надоела, — понимаю, что то, как я красиво и аргументированно думаю про себя, вслух звучит как полная несуразная чушь. — Потому что ты себя сдерживаешь, — коротко констатирует, переварив мой пьяный бред. — От лишних проблем. — От своих желаний. Тебя больше заботят его чувства, нежели свои, — она поднимает указательный палец вверх и тычет им по моей груди, — эгоистичные люди живут дольше, — я забавно усмехаюсь, пытаясь вспомнить, сколько раз она давала советы, не основанные на том, что любовь к себе нужно ставить превыше всего. Наверное, никогда. — Всё, я больше не хочу об этом, — хмуро отодвигаюсь от стены, — я не пришла сюда выяснять отношения, — подхватив её за ладонь, вывожу из утаённого места. Блуждающие взгляды, которые бросают мужчины, сидящие за элитными столиками, обжигают сквозь одежду. Каждый, кто смотрит на танцующих девушек в полуобнажённом виде, уже хочет прилечь. Желательно в комнатах соседнего отеля. Красный априори является возбуждающим цветом. Он ассоциируется со страстью, кровью, когда та гулко пульсирует в венах. Побуждает к появлению в мыслях грязи, похоти и бесконечного желания. Может поэтому дизайнеры решили остановиться именно на таком оттенке. — Разрешите Вас угостить? — голос за спиной сладкий, как тянучая топлёная карамель. В таком состоянии он обволакивает мгновенно и безвозвратно, и я будто не слышу ничего, кроме слабого хриплого эха, звучащего в пустой голове слишком громко. Косо поглядываю назад, но, замечая широкую грудь прямо возле своего плеча, отворачиваюсь. Улыбнувшись и покачав головой, я рукой даю добро на выполнение желания и подхожу к барной стойке. Переживать за то, что Картер будет без меня одиноко — глупое занятие. Уверена, она даже не заметила моего ухода. — Значит, хотите быть моим другом, — скорее уточняю, нежели спрашиваю. — Да, Вы подходите по всем параметрам, — Нейт просит повторить то, что у меня было, и заказывает себе то же самое. — Был кастинг? — поднимаю стеклянную стопку с молочной жидкостью и останавливаюсь прежде, чем её выпить. — На брудершафт? — задаёт встречный вопрос. Подойдя практически вплотную, я застаю его врасплох и переплетаю наши локти в нужной позе. Запрокинув напиток, я бесстыдно его осматриваю. На левой кисти красуется серебряные часы, сверкающие в полутьме. Нет никаких лишних украшений, кроме громоздкого кольца на мизинце. Желтые крупные стёкла на очках и серёжка в виде креста добавляют ему особой индивидуальной притягательности. Леопардовая рубашка с V-образным вырезом открывает вид на острые ключицы. Бёдра обтянуты чёрными узкими брюками, которые слишком выделяют область ширинки. Как говорится, когда есть, чем похвастаться, грех это скрывать. — Перейдём на ты? — Только хотел предложить, — он заводит длинные пряди волос за ухо, ненароком облизывая уголок рта, — может пройдём за столик? Здесь немного шумно. Согласившись, мы подходим к кожаному коричневому дивану в виде полумесяца, и располагаемся по разным стороны. — Что ж, друг, — он довольно смеётся, слегка запрокидывая голову назад, — следишь за мной? — Неправда, — стол небольшой, так что мои коленки свободно касаются мужских ног во время движений, — точнее, не совсем, — его плечи расслабляются, и он, чуть склонив голову набок, с увлечением рассматривает моё лицо, — ты красивая. — Считай, что я этого не слышала, — кладу подбородок на кисть, даря ему ответную тёплую улыбку. В нём несомненно есть что-то, что притягивает внимание. Сосредоточенный взор, широко распахнутые ресницы, плотно сжатые губы и вечно спадающие каштановые волосы. Короткие рассказы, в которых погибли отголоски музыки, сопровождаются забавной манерой подачи. Он соблюдает дистанцию и в то же время побуждает меня самой её нарушать. Никак не могу понять, что именно меня влечёт, но с первой встречи с ним хочется говорить, а не бежать от навязчивой компании. Нет никаких давящий советом, глупых выходок и неприятного флирта. — А мы раньше не встречались? — прокручиваю возможные воспоминания, поскольку хоть сознание в тумане, но мыслит в правильном направлении. — Нет, не думаю, — Нейт поправляет часы, после чего открывается небольшой обзор на татуировку чёрного заполненного квадрата. Моя память на лица оставляет желать лучшего. Иногда я могу забыть человека на следующий день, что потом плохо сказывается на рабочих или дружеских отношениях. Зато память на индивидуальные особенности у меня отличная. И эту татуировку я явно уже видела. — Пусть будет так, — аккуратно привстаю с дивана, — приятно было узнать тебя поближе. Я пойду танцевать, — спокойно произношу, поправляя слегка помятое платье, — если хочешь, можешь присоединиться, — он неприметно закусывает нижнюю губу и моментально следует за мной.

__________

Распахнув глаза от давящего звука, я изучаю потолок и благодарю вселенную за то, что очнулась в своей квартире. Здесь пахнет жутким перегаром и сигаретным дымом, которым провоняла одежда и волосы. Пробую шевельнуться, чтобы понять, насколько всё плохо, и с заметным усилием поднимаюсь на ноги. — Сколько можно, — с рыком закрываю окно, из которого раздаются то ли барабаные стуки, то ли певчее рычание целого оркестра. Это уже третий раз, когда я просыпаюсь от неприятного шума. Но если до этого я думала, что он доносится с улицы, то сейчас я уверена, что это из какой-то квартиры. Взахлеб выпив бутылку воды, я с лохматым пучком на голове и в помятом вчерашнем платье, выхожу в коридор, чтобы постучать в соседнюю дверь. У миссис Поттс часто балуются дети, когда она до раннего утра отсутствует на заработках. Что бы она не говорила, мы с Питером всё равно считаем, что она подрабатывает каким-нибудь сутенёром, потому что нельзя работать только ночью. Тем более окна Питера выходят на парковку, и он замечал, как каждый раз её довозят до подъезда разные люксовые автомобили. Захлопнув свою дверь, я прохожу по коридору и останавливаюсь у соседней двери, откуда ничего не слышу. Если это глюки, которые начали меня преследовать, то всё очень плохо. Мотнув головой, я из последних сил нового дня концентрируюсь и подхожу к лифту, чтобы подняться на этаж выше. Как неопытный и потерянный следопыт, я дохожу до двери Питера, который скорее всего опять забыл что-то дома и поэтому вернулся. Громкие и безжалостные стуки кулака отбивают собственный ритм. Ждать появления друга долго не приходится. Пока дверь открывается, я придумываю ругательства и закон бумеранга, чтобы его начала мучить совесть. Как только на пороге появляется парень, я беспардонно зыркаю за его плечо, заметив ещё двух незнакомых человек внутри. — Питер... — не ожидав от себя предательства голоса, хриплю с раздирающей неприязнью в горле, за которое автоматически хватаюсь, обводя гортань как спасательный круг. — Необычное имя для девушки. Я Гарри, очень приятно, — он протягивает руку, получая мой вопросительный прищур, — чем я могу помочь, Питер? Он дурак? — Где Питер? — конструирую более чёткий вопрос. — Так вас таких двое? — он видит, что мне совсем не до смеха, после чего мешковато сводит за спиной руки, — прошу прощения, если не к месту. Питер разрешил пожить здесь, пока у меня съёмки в Нью-Йорке. Иногда так раздражает, что у Питера много знакомых, которым он вечно позволяет обхаживать свои апартаменты. Он мог продать их мне ещё год назад, ведь практически не бывает дома. Однако приходится терпеть выходки его друзей и привыкать к новым лицам. Если бы не связь моей крыши и окон этой квартиры, которые открывают вид на всё то, чем я там занимаюсь, я бы не обращала на незнакомых людей никакого внимания. Пусть гостят сколько хотят. Но когда их приходится знакомить с правилами личных границ и дома, это начинает напрягать. — Ладно, неважно, — двумя пальцами потираю виски, умирая от головной боли, — просто не шуми так сильно, а то у меня перепонные барабанки лопнут. — Барабанные перепонки, — сзади него проходит пританцовывающая девушка с чёрным высоким хвостом. — Я так и сказала, — внятно заявляю, хотя в голове каша из разбросанных букв. — Как скажешь, Питер. Всё-таки дурак. — Прекращай, Геральд, — пренебрежительно отворачиваюсь, уравновешивая баланс поступления воздуха в лёгкие. — Я Гарольд. — Я так и сказала, — повторяю по пути к лифту, потому что по лестнице подняться я точно не смогу.