Wind of love

- Развлеки меня, - широкая усмешка, блеск в синих глазах, золотое сияние в рыжих волосах. Смертельно опасен и чрезвычайно обаятелен, укутывает в медовую сладость своего голоса и разрезает без ножа, без меча, без стихийных атак – просто убивает, вынимая сердце из груди и сдавливая его в кулаке. Кровь струится по пальцам, течёт вниз, через пульс, к запястью, и это редкие моменты, когда перчаток на его руках нет. Почему-то именно с Кайей Тарталья обнажает больше себя, позволяя ему видеть практически всё. Кайе кажется очень символичным, что их стихии отражают друг друга. Буквально – в океанических, синих глазах Тартальи Кайя видит собственную ледяную прозрачность, но это лишь иллюзия открытости и чистоты. Дальше, вглубь, в синеву – пропасть и бездонная пустота отчаяния и тоски, чёрные щупальца мрака и безнадёжности. Возможно, именно поэтому лишь так, касаясь сначала лезвием ножа, а потом тонкими пальцами с вечно холодными подушечками, снимая маски и отбрасывая в сторону принципы и предрассудки, они могут держаться за воздух и друг за друга. Вцепляясь в бледную шею, сжимая до синяков запястья и вдавливая в ближайшую поверхность, сминая губы, кусая и даже рыча – в этот момент они хоть что-то чувствуют. Чувствуют боль друг друга, чувствуют страх, чувствуют удушающую ответственность. Кайя не помнит, как это случилось в первый раз. Может быть, путешествие в Ли Юэ должно было пройти совсем не так. И не стоило Кайе строить из себя героя и идти в Золотой дом – по крайней мере, уж точно не одному. Тогда не было бы сейчас всей этой тяжести в груди, как бывает, когда начинаешь тонуть и нет сил сделать вдох. Но он пошёл туда, не предупредив никого, и столкнулся в итоге с мрачной иронией судьбы в лице Одиннадцатого Предвестника Фатуи. Ирония не в том заключалась, что все догадались о намерениях Чайлда в последний момент, но в том, что Кайя увидел в нём себя, услышал себя в его словах, наткнулся на собственные ледяные колья, глубоко вонзившиеся в грудь, стоило ему перехватить полный саркастического веселья взгляд синих глаз. Всего этого могло и не случиться, если бы Кайя был менее самонадеянным. Или более подготовленным. Если бы он просчитал, если бы задумался хоть на миг о том, насколько Чайлд должен быть силён, то не случилось бы так, что Альбериха накрыло волной, ударяя о стены, а лёгкие бы не загорелись от желания вдохнуть хотя бы ещё раз. И сильным, хоть и изящным рукам не пришлось бы тащить противника на поверхность, если бы Кайя сдался раньше, закрыл глаза и позволил бы холодной воде забрать себя. Но он боролся за жизнь, и в итоге она отплатила ему тем, что свергла ещё дальше в бездну, из которой, честно говоря, не хотелось выбираться. Тарталья держал Кайю всё то время, что тот отплёвывался от воды, держал бережно, словно друга или возлюбленного. Он что-то говорил о том, что Ли Юэ всё равно окажется повергнутым в хаос и окажется на дне, что такого веселья они пропустить не могут. А Кайя продолжал тонуть, слишком отчётливо понимая, что его рассудок предал его, как предало и сердце. Потом Кайя обо всём узнал от Итэра. О жертве Нин Гуан, о судьбе Нефритового дворца, о том, что Ли Юэ постепенно возвращается к мирной жизни. Кайя слушал паренька, но в ушах всё ещё стоял шум океана. Далёкого и слишком опасного, чтобы пытаться переплыть и возомнить себя его покорителем. Но океан и сам ластился навстречу, обнимая волнами айсберги. Тарталья предложил одну встречу, вторую, третью… И каждый раз, слыша насмешливое «Развлеки меня», Кайя злился, бросался в атаку, ненавидяще наносил удар за ударом, которые легко парировались, кричал и метил в лицо, в глаза, но всегда проигрывал. Всё заканчивалось солью на губах, которую он яростно сцеловывал и слизывал с бледной кожи, новыми ссадинами и порезами, синяками и болью. Всё заканчивалось долгим тяжёлым молчанием, когда они оба лежали на боку, глядя друг другу в глаза, и каждый думал лишь о том, что завтра для них может не настать. Они оба ненавидели «завтра». Для них не могло быть будущего. Но каждый раз Кайя приходил туда, где Тарталья назначал встречу, надеясь, что больше не увидит его, не увидит собственную слабость и страх. И каждый раз видел. Видел – и радовался. Что-то ещё было в нём живо и это что-то тянулось к Предвестнику Фатуи. Чем бы оно ни было, оно бы утянуло обоих на дно, однако оба очень хорошо умели прятаться. От самих себя – в первую очередь. Однажды их завтра не наступит, но, по крайней мере, тонуть им предстоит вместе.