Wind of love

- Что вы здесь делаете? Голос звучит всё так же холодно, хотя в шуме волн и треске молний не слышно наверняка. Но Итэр точно знает, что за нейтральным «вы» Сяо скрывает обвиняющее «ты». Не то, чтобы ему плевать на Паймон, но той в случае чего легче будет спрятаться. А ещё уверенность адепта в том, что Итэр обязательно сунется в самое пекло, не угасала ни на миг. Времени огрызнуться или просто ответить на вопрос у них нет. Сяо больше не смотрит в их сторону. Всё внимание цирконовых глаз сосредоточено на многоголовом морском змее, которому и делать ничего не надо, чтобы утопить всю Ли Юэ. Но призванный из глубин бог ещё набирается сил и, возможно, это их шанс. Итэр слушает адептов, лишь краем сознания улавливая детали их плана. Но в остальном он не отводит глаз от Сяо, а в душе разгорается какая-то детская обида. Что значит «что вы здесь делаете?». А разве не они с Паймон в принципе разворошили всё это гнездо и разгадали загадку, дав адептам шанс защитить Ли Юэ? Итэр сжимает рукоять меча и решает разобраться с этим позже. Для решения таких сложных дилемм ему нужно крепче стоять на ногах. Здесь же под его ногами пульсирует слишком сильная энергия, и от блеска печатей Нин Гуан в глазах режет, а под веками вспыхивают отблески молний. Вокруг – какофония давящих звуков, свист ветра, грохот волн и рык грозного божества; боевые крики офицеров Миллелита и адептов, шум собственной крови в ушах. Итэр бежит вперёд, опережая Кэ Цин, потому что инстинкт защитить друга в нём сильнее инстинкта самосохранения. Руки привычно сжимают меч, удары Итэр наносит разящие, чувствуя себя лёгким, как ветер, и непробиваемым, как камень. Сила, сосредоточенная в его руках, неожиданно словно возрастает, как будто он не один разбивает броню солдат Фатуи, а кто-то ещё помогает ему, защищая и добавляя энергии, злого азарта и желания спасти всех. Будто в его, Итэра, сердце кто-то вложил свои чувства, так старательно скрываемые маской. У них получается – солдаты повержены, баллисты стреляют без промаха, но рёв моря становится только сильнее. Итэр лишь на миг оглядывается на парящую в золотом свете своей печати Нин Гуан, но этого достаточно, чтобы пошатнуться и потерять баланс. Неожиданно эти странные, чужие силы покидают тело Итэра, но собственной выносливости ещё хватает, чтобы держаться. Пол под ногами идёт трещинами, вокруг – голубые вспышки убийственных разрядов, которыми в агонической боли, в попытке уцепиться за стремительно покидающую его тело жизнь, осыпает Нефритовый дворец их враг. Офицеры бегут, в панике бросая оружие, спотыкаясь и падая. Кто-то успевает укрыться, кому-то везёт меньше. Защитная печать идёт трещинами, лёгкие будто горят от нагрузки, ноги становятся ватными… Или это земля уходит из-под них?.. Итэр не знает. Боль наливает всё его тело, утаскивая за собой вниз, и он летит в свободном падении, чувствуя себя окрылённым. Его путешествие не может закончиться так, но сквозь крики Паймон и грохот разрушений, сквозь гул последнего выстрела баллисты пробивается шёпот смирения, странно похожий на голос Люмин. Итэр позволяет воздуху бить своё лицо, пока он летит вниз, но вдруг его резко дёргает вверх, вопреки законам мироздания. Итэр захлёбывается неожиданным вздохом, цепляется за это «нечто» и видит перед собой цирконовые глаза. Они холодны, но на дне плещется так много: беспокойство, страх, облегчение, надежда, злость… Итэру кажется, что, не будь Сяо так много – действительно много – лет, его бы уже разорвало от чувств. - Будь теперь осторожнее, - только и произносит Сяо, когда они опускаются в безопасное место. Это всё ещё не твёрдая земля, но в этой части парящего дворца Итэр чувствует себя лучше. А может, дело в руке, сжимающей его собственные пальцы, пока он полумёртвым грузом висит на плече Сяо. Сил хватает только на короткий кивок. Тепло. Сяо не отпускает Итэра всё то время, что Нин Гуан смотрит вдаль, уже смиряясь с болью в сердце, которую приносит единственное верное решение. Рука Сяо сильнее, уже почти до боли, сжимает пальцы Итэра, и только потому, что путешественник морщится, адепт догадывается, как на самом деле много он сейчас показал. Сяо закрывает лицо маской, а Итэру за такой не спрятаться. У него не то, что на лице, даже на сердце, в языке тела написано, как он благодарен, как волновался и боялся за адепта. Но сейчас важно другое. Итэр вонзает меч в середину печати с такой силой и отчаянием, будто хочет всего себя вложить в этот удар и так и замереть в веках.

~*~

Тучи над Ли Юэ рассеялись, и хоть грусть от потерь солью осела где-то в горле, в Гавани начнётся новая жизнь. Итэр любит день в Ли Юэ, любит суетливую жизнь порта, любит брань торговцев, любит ароматы ресторанчиков и захватывающие истории рассказчиков. Любит и цветы, блеск сувениров в лавке, звяканье доспехов офицеров Миллелита, смех детей и шум прибрежных волн. Но вечер он любит даже больше. А ещё больше – ночь. Когда в тёмном небе зажигаются первые звёзды, Итэр собирается в путь. На самом деле, до постоялого двора Ваншу не так уж и далеко, если знать обходные пути и не ввязываться в неприятности. По дороге Итэр любуется местными диковинными растениями, собирает пару цветов Цин Синь и плетёт из них небольшой венок. Ноги увязают в песке, на котором остаётся длинная цепочка следов. Набегающая волна легко смывает их, но Итэр шагает вперёд, потому что его путь ещё не закончен. Может, он вообще никогда больше не закончится. На входе в Ваншу Итэр отряхивает сапоги, здоровается кивком головы со стоящей у лестницы девушкой и поднимается наверх. Нарочно игнорируя лифт, Итэр идёт по деревянному серпантину, иногда останавливаясь у перил и смотря вниз на ночное королевство. Итэр любит день и суету, но теперь он начал понимать, что находит в тишине и умиротворённости ночи Сяо. Адепт не оборачивается, хотя он не мог не слышать шаги. Итэр улыбается сам себе и опускает венок из Цин Синь на тёмные с аквамариновым отливом волосы. Сяо едва слышно фыркает и порывается снять его, но тарелка миндального тофу примиряет адепта с реальностью. Странной реальностью, в которой у него спустя тысячи лет есть Итэр. Неугомонный, яркий, как солнце, которого не бывает ночью… … Но который, почему-то, променял восторженность утра на холодное лунное серебро долгих ночей.