Падение непобедимого генерала

      На деньги непобедимого львиного генерала, собравшего в победоносных походах множество великолепных трофеев, в королевской столице были построены десятки роскошных храмов. Одни из них были посвящены покровителям воинств, другие – хранителям королевской семьи, третьи – попечителям вдов и сирот. Эти святилища были украшены лучшим мрамором и богато одарены золотой утварью. И в них, конечно же, денно и нощно молились за здравие «знаменитого непобедимого львиного генерала» целые оравы монахов и жрецов. Перед статуями святых горели пудовые свечи, грудами лежали подношения, на головы их водружали прекрасные золотые и серебряные венцы, плечи покрывали пурпуром, груди осыпали драгоценными камнями. Это было роскошное представление, заставляющее восторгаться столичную толпу и постоянно восхвалять своего великого героя, неустанно пекущегося о славе государства и славе Небес. В прежней жизни Леон очень гордился этим. Ему казалось, что этим он упрочит свою военную удачу…       Вот только… как-то так вышло, что удача отвернулась от него. Быть может, храмы были недостаточно щедро одарены? Или им не хватало пределов и чертогов? Или шпили их были слишком низки? А может… Может, всё это – пустое? Кто знает?       Да и теперь уже – плевать.       Уж кто-то, а разодетые в золото и бархат жрецы ему точно не помогут.       Наверное, в эти самые дни они служат по нему заупокойную, и народ оплакивает его смерть, а он… Он – игрушка в руках кучки мерзких орков.       Какая горькая насмешка судьбы.       Но если одни служители культа были не в силах что-либо сделать для своего некогда великого покровителя, то другие – очень даже могли.       Вот только это были орочьи жрецы, а точнее – шаман захватившего его племени.       Проклятье!

***

***       Ночь, похоже, минула, и начался новый день. Он был в плену ещё совсем немного, но уже мало походил на себя прежнего. Да, тело его ещё было крепким и выносливым, и быстро восстанавливалось. Его даже почти не тревожили многочисленные ссадины и синяки – боль от них не могла сравниться с болью от ранений, перенесённых им на полях сражений. Не раз и не два враги могучими ударами сшибали с него шлем, но он продолжал сражаться, даже когда глаза застилала кровь. Его вышибали и седла, убивали под ним коня, но он всегда вставал и воздавал врагу сторицей. И побеждал. Всегда. Так что такое для него синяки, пусть даже ими покрыто едва ли не всё тело?       Пустяк. Он перенесёт это.       Сложнее было успокоить пришедшую в смятение душу. Его мир буквально рушился. Всё, что он знал, что умел, теперь не имело смысла. Он сам не имел смысла, став безвольной игрушкой в руках врага. Обидно. И печально.       Пара гоблинов снова приволокли ему еду. Всё те же две плошки, с водой и с какой-то бурдой. Но на этот раз отказываться от них Леон уже не мог, как бы ни хотел. Он давно не ел и не пил, и если не подкрепится, то начнёт терять силы, и совсем зачахнет.       Он осторожно подтянул к себе миску со странным варевом, и опасливо потыкал в него пальцем. Варево оказалось холодным, склизким и совершенно непритягательным на вид. И на запах. Определить, из чего оно, казалось невозможным. Если его сделали гоблины – оно и не удивительно. Эти мерзкие существа не отличались ни интеллектом, ни способностями.       И всё же, нужно было подкрепиться.       Погрузив палец в варево, Леон подцепил его часть и поднёс ко рту, выдохнул, и, зажмурившись, решительно облизал.       Его чуть не вырвало.       На вкус оно было просто ужасным. Неописуемо отвратным. С этим не могла сравниться никакая бурда, которой иногда приходилось глушить голод в далёких походах. Он отбросил эту миску в сторону и, схватив другу, стал жадно пить. Вода на вкус тоже была странной, чуть затхлой, но, всё же, это было лучше, чем жуткое варево. Он хотя бы утолил жажду и на время наполнил пустой желудок.       Вот только как долго так может продолжаться?       Впрочем, быть может, лучше так? Если он умрёт от голода, его мучения прекратятся. Если раньше орки не затрахают его до смерти…

***

***       Потом он вновь лежал на своей соломе, считая камни, из которых сложена его темница. И лежал, лежал, лежал. Время тянулось бесконечно долго, и от этого вновь начинал пробуждаться голод. Леон изредка бросал взгляды на отброшенную миску, но всякий раз отворачивался от неё.       Нет, он не станет ЭТО есть. Это невозможно.       Но очень скоро его голову заняла совсем другая мысль…       Да, в его желудке давно не было ничего, кроме спермы и совсем чуть-чуть воды, но… По малой нужде сходить всё равно было нужно. Вот только в его камере не было даже самого завалящего ведра. Вообще ничего подходящего не было – настоящий кошмар. Отчего-то Леон сомневался, что если он сделает лужу в углу, то кто-то уберёт её за ним, а коротать время в превратившейся в нужник камере не очень-то и хотелось.       И Леон терпел.       Быть может, если его снова куда-нибудь поведут, появится шанс облегчиться где-нибудь по дороге? Но, как назло, никто не приходил за ним. Неужели орки решили оставить его сегодня здесь? Что же делать?..       Леон терпел…       Терпел…       И, наконец, это стало просто невозможно. Он вскочил на ноги, дёрнул в бессильной злобе за цепь, которой был привязан к стене, и из груди его вырвался дикий рёв! Выбрав самый дальний от своей лежанки угол, Леон пристроился там, намереваясь опустошить мочевой пузырь. Собрав всю свою решимость, он уже не замечал, что происходит вокруг, и за пределами его камеры, а зря…       За своими метаниями он не услышал, что в темницу кто-то спустился, и теперь движется по коридору к месту его заключения. Поэтому, когда золотая струйка решительно вырвалась наружу и потекла по камням вниз, распыляя во все стороны мелкие брызги, Леон был не готов, что замок вдруг щёлкнет. Дверь отворялась, но поток было уже не остановить – он терпел слишком долго…       Гоблины окружили рыцаря, разглядывая своими злобными глазками облегчающегося рыцаря, и беспрестанно посмеиваясь. Делать это на глазах у мерзких тварей было чрезвычайно унизительно, но Леону ничего не оставалось, как продолжать.

***

***       Гоблины дали ему облегчится полностью, прежде чем потянуть наружу. Всю дорогу они противно посмеивались и тыкали в него пальцами, а он лишь послушно следовал за ними на четвереньках. Как собака. Именно так, они вновь заставили его принять эту неприятную роль, а он – подчинился.       Где-то по дороге его снова окатили парой вёдер ледяной воды.

***

***       Их путь лежал на этот раз в какое-то новое место. Они вышли из темницы, но не стали подниматься никуда выше, а пошли куда-то в сторону. Леон даже понадеялся, что его выведут на улицу, чтобы он смог вновь увидеть небо во всей красе, но нет. Они ненадолго вышли в передний холл, но тут же свернули в один из боковых коридоров, и через широкую галерею оказались…       В замковой часовне!       Вернее, раньше это была замковая часовня, но теперь это место было изувечено орками. Осквернено. Все скамьи отсюда были вынесены, равно как и золотое убранство, а стены несли на себе следы грубых ударов топорами.       Его подтащили к алтарю. Это был массивный мраморный престол. Увы, резьба, прежде украшавшая его, была безвозвратно утрачена – в неё грубо, абсолютно не заботясь о хрупких деталях, были вбиты криво выкованные железные кольца, от которых во все стороны по мрамору теперь разбегались трещины. К одному из этих колец гоблины и привязали Леона, а затем – поспешно скрылись, оставляя рыцаря в одиночестве. Зрелище осквернённой святыни произвело на Леона удручающее впечатление. Он не мог не загрустить, но, всё же, нашёл в себе силы и, приподнявшись, заглянул за алтарь. Там, в апсиде часовни, должна была располагаться статуя святого. И она была там. Судя по облачению, это был кто-то из небесных покровителей воинств, но кто именно – определить было нельзя. У статуи отсутствовала голова. Похоже, её снесли ударом палицы, или чего-то подобного. На стене даже была видна вмятина там, куда, похоже, с силой влетела, разбившись, голова несчастного святого.       По крайней мере, этот небесный военачальник не сможет стать свидетелем очередного унижения своего земного коллеги, печально подумал Леон. И тут краем глаза он уловил какое-то движение. Из бокового прохода, оттуда, где должны были располагаться комнаты местного священнослужителя, показался орк.       Он был не слишком велик, значительно меньше Вождя и его «генералов». Пожалуй, этот монстр был средних размеров, помельче даже простых солдат, и не такой рельефный, скорее – сухопарый. Как и прочие его собраться, вне сражений он носил лишь самый минимум одежды: какое-то подобие набедренной повязки, волчья шкура на плечах, да ожерелье из чьих-то клыков на шее. Благодаря такому минимализму Леон имел возможность хорошо рассмотреть своего сегодняшнего оппонента. Благо, сквозь высокие стрельчатые окна внутрь часовни проливалось достаточно света.       В отличие от Вождя и «генералов» на теле этого орка совсем не было узоров из шрамов, их целиком и полностью заменяла сложная вязь чёрных татуировок – каких-то сплетающихся символов, знаков и рун. Леон повидал достаточно орков, чтобы предположить, что это – шаман.       В людских государствах мало было известно об этих представителях орочьего племени. Говорили, они врачуют собратьев, проводят гадания, варят колдовские отвары, пробуждающие ярость, и, в общем-то, всё. Никакой конкретики. О верованиях орков сведений не было вовсе, да и кого могли волновать глупые воззрения этих грязных существ? Ничто из учёных мужей, большинство из которых были, к тому же, священнослужителями, даже не помыслил бы посвятить свои исследования этой мерзости…       Шаман приблизился к алтарю, у подножия которого сидел на полу обнажённый, прикованный цепью рыцарь. Внезапно, орк склонился в каком-то извращённом подобии церемонного поклона:       – Знаменитый непобедимый львиный генерал… – голос его был насквозь пропитан ехидством и насмешкой. Мерзкое существо просто-напросто издевалось над Леоном!

***

***       Не теряя времени даром, Шаман поднял Леона и бросил его спиной прямо на алтарь. Хоть он и был не велик, силы в нём было достаточно для этого, а рыцарь не мог действенно сопротивляться. И теперь он лежал на священном престоле, словно подношение диким богам прошлого, тем, которые требовали человеческих жертв. Требовали крови. Эти кровожадные боги и их языческие короли-жрецы давно сгинули во тьме веков, но, неужели орки продолжали их страшные традиции? Быть может, его принесут сегодня в жертву бездне?       К чёрту… Лишь бы это было быстро!       – Нет, нет, мой генерал, - зашептал орк. Он словно бы прочёл мысли Леона. И спешил разрушить его надежды на гибель и прекращение мучений. – Ты не умрёшь. Твоя жертва не будет кровавой, - и, мерзко хихикнув, добавил. – Ну, может чуть-чуть. На пару капель, случайно…       Сказав это, орк возложил свои лапы на ошейник Леона, и что-то зашептал. Это было, похоже, какое-то колдовство, или волхование…. Рыцарь ощутил на шее жжение. А в следующий миг всё прекратилось, а орк сжимал в руках неведомо как снятый с генерала ошейник.       Леон, впервые за время плена, был свободен!       От объявшей его радости он хотел вскочить, ударить орка и попытаться сбежать, но… Не смог шелохнуться – к своему великому удивлению он продолжал лежать на алтаре, спокойно. Почти расслаблено.       Колдовство!       И орк подтвердил эту догадку:       – Не стоит боятся, это мой небольшой трюк. – и, коварно ухмыльнувшись, многозначительно добавил. – Чтобы всё прошло… хорошо.

***

***       Орк ушёл, вернулся в занятые им комнаты, оставив Леона одного. Он, как видно, не сомневался в силе своего колдовства, и не боялся, что рыцарь сможет сбежать. И так оно и было. Как генерал ни бился, он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Всё его тело ниже шеи ему словно и не принадлежало.       А орк, между тем, вернулся. Он уже снял с себя свою волчью шкуру, оставшись в одной лишь набедренной повязке, а в руках держал две небольших деревянных чаши, в каждой из которых явно что-то было. Леон забеспокоился – он совершенно не желал становиться мишенью для орочьего колдовства. Впрочем, Шамана это не беспокоило – все его движения были полны степенной уверенности.       Подойдя ближе, он поставил свои чашки на алтарь, рядом с головой рыцаря, так что последний тут же уловил исходящий от них странный запах. Проследив взгляд Леона,       Шаман туманно объяснил:       – Это поможет тебе… раскрыться, – на последнем слове он сделал особый акцент, чем во сто крат усилил тревоги генерала.       Однако уже в следующий миг рыцарь и думать забыл о странных чашках – лапа орка опустилась ему прямо на живот, властно исследуя все изгибы рыцарского пресса.       – Какой крепкий… сильный… – судя по голосу, орк был доволен тем, что ощущал под своей ладонью.       Продолжая одной рукой оглаживать рыцаря, пальцы другой Шаман опустил в одну из чашек – они моментально окрасились кроваво-алым!

***

***       Окрашенными багровым цветом пальцами орк сосредоточенно вычерчивал что-то на прессе рыцаря, непрестанно нашёптывая какие-то странные заговоры. Леону, с испугом наблюдавшим за этим, но совершенно лишённым возможности сделать хоть что-нибудь, смутно казалось, что он уже где-то видел подобные символы, и, похоже, тень узнавания, проскользнувшая по лицу рыцаря, не укрылась от внимания Шамана.       – Ты же видел такие знаки раньше, генерал? – с ощутимым удовольствием прошептал ему в самое ухо орк, оторвавшись от своих колдовских нашёптываний. – Да-а-а, наверняка видел… Такие знаки мой народ наносит вашим женщинам, оказавшимся в наших лапах. Это делает их податливыми, страстными, жаждущими…       С каждым словом, сказанным Шаманом, Леону становилось всё хуже. Теперь он действительно вспомнил, где видел подобное. Раньше, в своей прошлой жизни, такой недавней, но теперь навсегда потерянной, почти нереальной, он видел эти символы на женщинах, спасённых из орочьего плена. Вот только спасением это можно было назвать с большой натяжкой, потому что…       – Да-а-а, - протянул довольный орк. – Ты знаешь. Помнишь… Таких женщин ваши судьи и жрецы отправляют на костёр, как безнадёжно осквернённых!.. Каково самому оказаться на их месте? Быть отверженным своим народом, обречённым… Леон зажмурил свой единственный глаз, силясь сдержать подступившую горькую слезу, а проклятый орк всё не унимался. Его ехидный голос звучал так близко, от него было не скрыться, не убежать:       – Что случится, если ты освободишься теперь? Если вернёшься? Печать не скроешь. Она будет с тобой. Её увидят, поймут… Да-а-а… – с нескрываемым довольствием протянул он. – Тебя осудят, проклянут и отправят на костёр. И толпы, раньше приветствовавшие и прославлявшие тебя, соберутся, чтобы поглазеть, как тебя сожгут. Тогда они вдоволь потешатся над тобой, «непобедимый львиный генерал».       Орочья лапа осторожно, почти нежно коснулась щеки Леона, стерев с неё прочертившую тонкую дорожку слезу.       – Ты будешь вычеркнут из всех книг твоего народа. Величайший герой, и величайший позор своего королевства… – Шаман шептал в самое ухо рыцаря, так что его дыхание обжигало его. – Ты теперь не нужен им, но не плачь, не плачь, павший лев, ты нужен нам… Очень… Мы вдоволь насладимся тобой…       Внезапная пощёчина привела Леона в себя:       – Взгляни, «непобедимый генерал»!       Леон послушно открыл глаз и опустил взор. Вокруг его пупка алела проклятием цвета крови, спускаясь к паху, сложная колдовская печать. Странно, но каких-то изменений в себе рыцарь пока ещё не чувствовал, и даже понадеялся, что орк совершил какую-нибудь ошибку в начертании. Похоже, орк заметил в нём что-то, и весело хихикнул:       – В конце концов, ты ведь не женщина… Я не могу пробудить в тебе матку, – и тут он резко приблизил свою морду к лицу генерала и быстро, почти интимно, зашептал. – Или ты желаешь этого?       Леон лишь мотнул головой, отвергая слова Шамана как несусветную чушь. Впрочем, он вызвал у своего врага лишь очередной смешок:       – Не печалься, мой генерал, кое-что мы сделать можем… – эти слова орка прозвучали для Леона невероятно тревожно. Пугающе.