Глава 5
17 января 2021 г., 00:27
Весенняя хандра. Авитаминоз. Апатия. Херня это всё. Депрессия весной — вот это жопа. В то время как все радуются «первым листочкам, ласковым лучам солнышка, наступлению поры влюблённости и оживанию природы» («Господи, Тина! Ты сама слышишь, какую розовую срань извергаешь?»), мне хотелось забраться в большой тёплый кокон из одеял и поскорее сдохнуть.
Так я ещё и простыть умудрился. Ну ничего, настоящий мужик идёт к врачу только тогда, когда рукоять ножа в спине начинает чесаться. Поэтому я мужественно, как я надеялся, и не слишком мерзко хлюпал носом, продолжая ходить на работу, а дома закидывался двойной порцией таблеток — антидепрессанты пополам с антивирусными.
Я снова опаздывал на работу, и если в первые дня три Ричи постоянно хмурился и порывался что-то спросить, но каждый раз одёргивал себя, закрывал рот, так ничего не выдав, качал головой и возвращался к работе, то потом он, видимо, снова забил. Чему я был, откровенно говоря, только рад. Меньше вопросов — меньше головной боли, мыслительный процесс и так мне давался с огромным скрипом.
Ричард в целом опять стал вести себя более сдержанно, но только со мной, это я заметил. Девятка потихоньку вливался в коллектив, это было видно невооружённым глазом. Он мило обменивался новостями с Крисом, с вежливым вниманием смотрел фото его сына, которые Миллер показывал, отпуская комментарии в стиле: «Наш первый шаг!.. А это мы гуляем!..» Интересовался здоровьем Бена, помогал Фиби Персон таскать тяжёлые вещи. Каждое утро он приветствовал Коннора крепким рукопожатием, переходящим иногда в коннект, после пары секунд которого андроиды расцепляли руки и, посмеиваясь, расходились по рабочим местам (я как-то не выдержал и спросил Ричи, что же там такого смешного показал ему мистер-совершенство. Девятисотый пожал плечами и ответил, что это была гифка с нарезкой фейспалмов Норт — вроде как одна из верхушки Иерихона — с последних переговоров с правительством).
Со мной же Ричард был максимально вежлив и по-деловому учтив, старался не задавать лишних вопросов и вообще сводил все разговоры к минимуму, заменяя их другими способами взаимодействия. Например, стоило мне появиться утром в участке и, прорычав подобие приветствия, уставиться покрасневшими от недосыпа невидящими глазами в терминал, он поднимался и в следующий момент молча ставил передо мной стаканчик с кофе. И судя по тёплой улыбке, даже правильно понимал мои благодарные взгляды в ответ, хотя Тина и говорила, что я зыркаю так, что хочется свалить в Канаду, сменив имя и внешность.
Ричи вообще стал больше молчать и больше делать. Сначала я ощетинивался каждый раз, когда он предлагал мне уйти пораньше или помочь с отчётом, но потом приучил себя реагировать более спокойно на попытки быть хорошим напарником такого мудака, как я, и даже благодарить Девятку в ответ.
В конце концов, как я ни ждал подставы в виде жалобы Фаулеру или присваивания моих заслуг по делу, Ричи так ни разу ничего не сделал, хотя возможностей было хоть жопой жуй. Чего только стоили мои опоздания. Зато было другое: в дни, когда я забывал пожрать, он приносил мне сэндвичи из вендингового аппарата или заруливал к ближайшей забегаловке, когда мы были в полях; если я был в чуть лучшем настроении, чем в том, при котором хотелось убивать, он всегда включал радио и находил что-то из олд-рока или металла; ну а если от меня исходила аура, обещающая долгую и полную мучений агонию любому потревожившему, сидел так тихо, что, казалось, даже тириумный насос переставал качать по телу голубую кровь; а когда я умудрился разболеться, Рич принёс мне чай с лимоном и прищуром серых глаз заставил кондей прямо над моей головой работать на обогрев. И всё это, блять, молча! Просто идеально! Не знаю уж, чем я заслужил такое счастье, но впервые за очень долгое время я почувствовал себя в состоянии хоть ненадолго расслабиться. Это даже настораживало.
Наверное, поэтому, когда поступил тот вызов, я словно жопой чуял — готовился к самому худшему.
***
Взрыв прогремел в 14:03. Мы уже поворачивали на нужную улицу, когда услышали его. Какой-то шизик припёрся с бомбой в Детройтскую частную школу искусств, с порога объявив о намерении получить выкуп за детей богатеньких родителей. Но переговоры закончились, не успев начаться. Чёрт знает, что именно там произошло — соскочил у придурка палец на кнопку детонатора, просто сдали нервы или ещё что, теперь уже не так важно. Здание школы полыхает. Экстренные службы работают слаженно — мы оцепили здание, пропуская вперёд группу сапёров и пожарных, за ними по пятам бежали медики, может, ещё есть кого спасать. В следующий момент нам уже пришлось прокладывать дорогу последним сквозь толпу к машинам скорой помощи. Стенающие родители, родственники, журналисты и просто зеваки — все они живой массой наседали, тянулись, мешали, заставляли терять драгоценные секунды! Я рычал от бессильной злости. «Они не понимают! Они ни черта не понимают!» Каталки с уцелевшими, стойки с кислородом, чужие вопли боли и отчаяния, выкрики торопящихся людей, мигание диодов служебных андроидов, запах гари и палёного мяса. Всё слилось воедино и было похоже на настоящий ад на земле. Раненые закончились быстро («Слишком быстро, сука!»), за ними последовала вереница чёрных плотно закрытых пластиковых мешков. Люди в толпе не могли поверить, что их дети мертвы, они продолжали теснить нас сзади и с болезненной надеждой вглядывались, выискивая что-то. Родное лицо, знакомый свитер или вихры непослушных волос. Вздрагивали и заламывали руки и снова с мольбой смотрели на то, что ещё совсем недавно было школой. Я действовал на автомате, теснил и удерживал, отдавал команды и сам следовал приказам, помогал тащить и пропускал несущих. Время растворилось, перестало существовать, я не помнил, что именно делал и очнулся, только когда на плечо легла рука, а тихий голос произнёс в самое ухо: — Наша работа здесь закончена, детектив. Я встретился глазами с Ричардом. Огляделся, словно впервые видя — на улицы опустилась ночь, толпа почти разошлась, вокруг вообще осталось совсем немного людей. Над разрушенным зданием всё ещё поднимался редкий дым. — Капитан отпустил весь наш отдел, теперь в патруль вступают дежурные, — я кивнул. — Вы можете ехать домой, — Ричи задумчиво осмотрел меня. — Пожалуйста, идёмте, я отвезу вас. — Я… — голос сипел. — Мне нужно закурить. Я хлопал руками по куртке в поисках пачки. Девятка склонил голову набок. — Я подожду. Как я дошёл до ближайшего переулка, я тоже не помню, просто осознал себя уже сидящим на земле, привалившимся к холодной кирпичной стене. Ричард тихо опустился рядом. Я сжимал сигарету в зубах, пытаясь впотьмах нашарить зажигалку, вдруг рядом что-то щёлкнуло и напарник, прикрывая рукой огонёк поднёс его ко мне. Прикурив, я глубоко затянулся и выпустил наконец дым. Белый. Дым над школой был чёрным. Я прижал подрагивающую руку к лицу. Ричи молчал, и это было просто офигительно правильно. «Сколько чёрных мешков сегодня вывезли оттуда? Пятьдесят? Сто?.. Мы просто ничего не могли сделать…» — Никто не мог ничего поделать, — словно прочитав мои мысли, тихо обронил Ричард. Я кивнул. Он прав, не всегда всё зависит от нас, как бы ни хотелось в это верить. Иногда события просто происходят, случаются, оставляя внутри горечь и боль. И ничего тут не поделать, кроме как принимать этот опыт и двигаться дальше, быть готовым к новому повороту жизни. — Знаешь, — хрипло начал я, — сколько лет я уже вожусь с этим дерьмом, казалось бы, давно пора привыкнуть. И мне иногда даже кажется, что вот она, грёбаная профдеформация — пулевые, ножевые, суицидники, расчленёнка — и нифига, работаю себе спокойно. А потом вдруг случается вот такое!.. — я резко вскинул руку в сторону улицы, где взорвалась школа, подбирая слова, но, не договорив, роняю её на колени. — Как пацан, ей-богу! — прошептал я, устало потирая переносицу. — Это не слабость, детектив… Я раздражённо скривил губы. — Гэвин и на «ты». Задолбал! — Гэвин, — чуть тише повторил Девятка улыбаясь. Он подтянул к себе колени и, поёжившись, обхватил их руками, положил подбородок сверху и наклонил голову в мою сторону. «Не знал бы, что он андроид, подумал бы, что ему холодно». — То, что ты реагируешь на подобные ситуации, лишь говорит о твоей человечности и добром сердце. Профессиональная деформация — почти неизбежное зло, но она полезна, помогает сохранять голову холодной, не позволяет эмоциям влиять на качество работы и бережёт психику от ударов. Однако есть и обратная сторона — можно утратить себя на такой работе. Так что сохранить в себе способность к состраданию и неравнодушие при том, как ты выразился, «дерьме», что ты видишь, это почти чудо. Я горько усмехнулся и затянулся, снова признавая правоту напарника. «Конечно, он всегда прав, он же чёртов андроид! Мистер-совершенство! Лишённый слабостей людишек и их пороков, всегда уверенный, спокойный…» Пора уже было признаться хотя бы самому себе — я завидовал ему. Всей их идеальной андроидской братии. — Да что ты знаешь о профдеформации, кроме определений из интернета? Тебе-то она не грозит, — я пытался сдерживаться, но прозвучало всё равно пренебрежительно. — Ну, почему же, — Рич задумчиво перевёл взгляд на стену напротив. — Я слышал истории других андроидов, которые по разным причинам прекращали заниматься тем, для чего были спроектированы. Чаще всего это происходило из-за сильного эмоционального потрясения. Они меняли сферу деятельности, и это помогало. Может, и я не всегда буду работать в полиции, — он пожал плечами, – кто знает. — Это ещё почему? — снова вышло грубее, чем хотелось бы. — Работа полицейских связана с очень эмоционально тяжёлыми вещами. Не знаю, смогу ли я привыкнуть к этому, но мне хотелось бы. Мне нравится работать в департаменте, мне нравится работать с тобой, Гэвин. Он смотрел мне прямо в лицо тепло улыбаясь. — И что же именно, из всего говна, что ты увидел за месяцы своего функционирования, по-твоему, было наиболее эмоционально тяжёлым? — Я испытывал страх, — Ричард сильнее обхватил себя руками. — Когда меня отправили на переговоры с террористами в первый раз, я боялся, что не получится с ними договориться, что пострадают люди; мне было страшно, когда в меня стреляли, было страшно во время погонь, и было очень страшно сегодня, — он ненадолго замолчал, я же смотрел на него, приоткрыв рот, поражённый такой откровенностью. — Всё это были совершенно точно мои собственные эмоции, ведь система просчитывает вероятность удачного исхода миссии, и чаще всего процент достаточно высок. А значит, это совершенно иррациональный страх, ведь я точно знаю, что всё будет хорошо, но мне всё равно страшно. Как… Как вы люди живёте с этим? — Ричи смотрел на меня так, словно я способен был открыть ему все секреты мироздания. Доверчиво, открыто и немного отчаянно. И тут меня захлестнуло волной стыда. Завидовать вот ему? «Мда, совсем докатился… Ты посмотри на него, Гэв, он же и правда ребёнок! Наивный, не понимающий, что делать с собственными эмоциями. Чему тут завидовать?» — Не тому ты философские вопросы задаёшь, Девятка, — я отвёл взгляд и глубоко вздохнул. — Я сам не всегда разбираюсь в том, что со мной творится, куда уж мне тебе подсказывать? — и, поколебавшись ещё секунду, осторожно продолжил. — Ты ведь наверняка заметил… странности в моём поведении? Уж лучше пусть он узнает это лично от меня, всё равно потом ведь сам как-нибудь докопается. Ричард медленно и как-то неуверенно кивнул. — Я заметил определённую цикличность в переменах твоего настроения, но информации не хватало для полноценных и обоснованных выводов. Гэвин, — продолжил он мягко, — я понимаю, что это что-то очень личное, поэтому тебе вовсе не обязательно… Я прервал его, поднимая руку и собираясь с мыслями. «Чёрт, я словно мамке признаюсь, что окно разбил… — руки сами собой сжались в кулаки. — Открыться, довериться — так говорила Джесс? — и, по правде говоря, отчего-то очень хотелось это сделать, рассказать всё Ричу, поверить ему. — А похер!» Я резко выпрямился, напрягая разом все мышцы, шумно выдохнул и посмотрел Ричарду в глаза. — У меня биполярное аффективное расстройство. Поэтому моё поведение так меняется: меня швыряет из стадии мании в стадию депрессии и обратно. И я… — на миг запнувшись, я усилием воли заставил себя договорить недрогнувшим голосом. — И я пойму, если ты попросишь Фаулера перевести тебя к другому напарнику. Выпалив это, я пристально всматривался в глаза Девятисотого, стараясь уловить в них отблеск каких-то эмоций. Шок, страх или отвращение. Зубы сами собой сжались сильнее, я с вызовом смотрел на напарника. «Ну давай, Ричи, скажи, что не будешь работать с дефектным человеком!» Лишь на мгновенье лицо Ричарда приняло удивлённое выражение, а затем он вдруг расплылся в улыбке и положил ладонь мне на плечо. — Я очень ценю, что ты рассказал мне это, Гэвин, спасибо. Такого я совершенно точно не ожидал. На пару минут я завис, продолжая тупо пялиться на Ричи, который слегка сжал моё плечо пальцами и убрал руку. Я откинулся головой на стену прикрыв глаза. Тишина больше не казалась тяжёлой. На самом деле, я чувствовал, как по телу разливается странное тепло, а ещё ощущал сильную благодарность и облегчение. — Бояться — это нормально, Рич, — Девятисотый, смотря на меня, вопросительно вскинул брови. — Ну, в смысле, нет ничего удивительного в том, что тебе бывает страшно на заданиях. Мне тоже иногда бывает, — я выкинул истлевший окурок, достал новую сигарету из пачки и потянулся к Ричарду за огоньком. С наслаждением затянулся. — Порой мне начинает казаться, что вы гораздо человечнее нас, — он понял, о чём я, улыбнулся. — В итоге даже в вопросе проявления чувств вы оказались лучше. Девятка покачал головой. — Мы никогда не заменим людей. Мы учимся у вас, а научившись, можем делать что-то эффективнее, но это не делает нас самих лучше людей. «Хах, снова мысли читает, говнюк», — усмехнулся я. — В конце концов, это именно вы нас создали, дали жизнь, наделили интеллектом, позволили чувствовать, — Ричард медленно согнул и разогнул свои пальцы, задумчиво глядя на них. — И дали свободу выбора, неохотно, но всё же дали. — И как тебе жизнь, нравится? — я курил, боковым зрением внимательно наблюдая за напарником. — Это… — он шумно вздохнул, — сложно. Постоянно приходится выбирать и переживать за правильность выбора. Моя программа предлагает мне несколько вариантов действий на каждую ситуацию, но к чему приведёт то или иное решение — неизвестно. Я лишь знаю процент удачного и неудачного исхода. Можно также игнорировать программу и выбрать свой собственный вариант, но что правильно, а что нет — непонятно. Неопределённость пугает, — я смотрел на него и не переставал поражаться. Рядом со мной, здесь, в этом вонючем и грязном переулке, на земле сидел нахмурившийся мальчишка, отчаянно пытающийся понять, как ему правильно жить. Обалдеть просто. — Также мне бывает очень тяжело понимать людей, их поступки, реакции, причины. Слишком нелогично, слишком непредсказуемо. Но я хочу понять, научиться понимать, — Ричи на миг замер, а его диод, до этого горевший стабильно жёлтым, вдруг окрасился в спокойный голубой цвет. Он улыбнулся и перевёл взгляд на меня. — Но да, мне определённо нравится жить. Я прям почувствовал в этот самый момент, как глубоко внутри меня что-то с треском сломалось. Кажется, это были стены, которые я выстраивал между собой и окружающими состоящие из паранойи, страха быть непринятым и осмеянным, из недоверия и самоубеждения. И разрушил их вот этот наивный, просто до жути непривычно честный андроид с яркой открытой улыбкой. Я и забыл каково это — быть без брони и не чувствовать себя уязвимым; общаться и не ждать подвоха; открываться и не жалеть потом об этом. — Спасибо, Ричи. Он улыбнулся ещё шире. — И тебе спасибо, Гэвин.***
Больше в ту ночь мы не разговаривали, просто не было необходимости. Ричард, как и обещал, отвёз меня домой, и я молча протянул ему руку, прежде чем вылезти из машины. Не замешкавшись ни на миг, Рич крепко пожал её. Я был уверен, что долго не усну, но стоило мне забраться под одеяло, я почувствовал дикую усталость каждой клеточкой тела. Адреналин схлынул, и измотанный организм требовал отдыха. Удивительно, но после всего пережитого сегодня я был спокоен.
