Работа с личным

Антон изо всех сил старается, правда. Он чувствует вину перед Поповым за то, что тот стал таким серьёзным. Конечно, для того, чтобы пережить прямой отказ от человека, которого ты любишь, нужно немало времени. Но, почему-то, Арсений ходит уже месяц такой, будто его изнутри заморозили. Будто какой-то рубильник, очень важный в системе, отвечавший за энергичность и мотивацию, незаметно выключили. И Шастуна это беспокоит больше, чем собственный недосып и ноющая нога. Он всё думает, что это профдеформация – человек переживает человеческие эмоции, а Антон всё ищет подвох, не успел ли тот монстр чего недоброго сделать Попову. – Я к автомату, тебе кофе сделать? – забирая очередную статистику из рук Арсения, спрашивает Антон. Естественно на него смотрят осуждающе и холодно. – Мне кажется, мы сотню раз уже это обсуждали, Антон, – вздыхает Арсений, поглядывая мельком на другие стоя́щие на столе стаканы, – прекращай меня жалеть и пытаться всё загладить. – Но я виноват, – Шастун садится на стул напротив коллеги, отодвигает в сторону папки, – эти долбоёбы тебя использовали для того, чтобы какую-то хрень магическую поймать. На твоём месте я бы их засудил и... – Шаст, – голос Арсения становится совсем мягким, снисходительным, будто разговор ведётся с ребёнком, – во-первых, не сто́ит такими словами раскидываться, пока ты работаешь на этих самых… людей, а во-вторых ещё раз тебе повторяю, я знал, на что шёл. На то и был расчёт, понимаешь? Только так монстр добровольно сдался бы. И я рассчитывал именно на то, что ты будешь искренен, а не придумаешь ещё более неправдоподобную историю сопливой любви. – Арс... – Шастун предпринимает попытку выдать ещё пару аргументов, но коллега его перебивает. – Прекращай вариться в этой истории, Антон, мне аж Шеминов пожаловался, что я на тебя плохо влияю, и ты стал пропускать на тренировках пули. Иди, я сам за кофе схожу. Шастун сидит у себя и ждёт, когда упадёт ещё какая-нибудь миссия, только бы отвлечься. А ведь Арсений прав, так ведь? Если Антон не любит его, значит это дело только Попова. Антон невольно вспоминает про предыдущие отношения. Она тоже была агентом, только вот оказалось, что девушки ей больше нравятся, а ещё, как ни странно, ей варить супы и ходить по подиуму тоже пришлось по душе. Так что Антон и сам знает, что такое разбитое сердце. Не было ни скандалов, ни разборок, она просто уехала со своей подругой и оставила его одного в квартире. Те два месяца Антон предпочитает не вспоминать. Его мотало из стороны в сторону: то жениться хотелось, то семечек. Может именно поэтому он не хочет надолго оставлять Попова одного? Ему не будет приятно узнать, что тот натворит какой-то ерунды и пострадает. Если не сказать, что совсем неприятно. – Подозрительная аномальная активность в районе семьсот восьмой электростанции. Оперативный выезд: Шастун, Попов. Антон подрывается с места, кидается к своему шкафчику с экипировкой, нацепляет на себя форму, прячет многофункциональный пистолет в кобуру на поясе, фиксирует основу для коммуникатора и оправу для нанолинз, выбегает из кабинета. Садясь в машину, разблокировка которой происходит через отпечаток пальца, Антон берется за руль и двумя кнопками на панели управления включает зажигание. Однако ни через две, ни через пять минут Арсений не влетает на пассажирское, не поправляет сбившуюся чёлку, не кидает спортивную сумку на заднее сиденье, не включает дурацкие песни, чтобы снять не менее дурацкую сторис для внутрагентского аналога Инстаграма. Тревога поедом ест Антона, поэтому он выбирается из машины, опасливо ставя блокировку дверей. Он поднимается на девятый этаж и заходит в кабинет Попова. И обнаруживает его лежащим на рабочем столе. – Арс, – зовёт его Антон, подбегая, проверяя пульс, а не нащупывая ударов, начинает поднимать с места, пока собственные глаза лезут на лоб, – Арсений, ты чего так убиваешься? Ты ж так не убьёшься. Прекращай. Экстренная служба, дежурящая на этом этаже, исправно быстро ориентируется, помогая поднять из-за стола потерявшего сознание Арсения и переместить того в капсулу диагностики. Антон же в первую очередь перенаправляет задание на Позова и Макара, потому что те хотя бы в состоянии перемещаться, а сам направляется посмотреть, что происходит с этим чудом на проверке. Арсений не выглядит здоро́во, а ведь не так давно они общались. Шастун себя винит вдвойне, как он не заметил за всеми речами Попова, что тому плохо? Но если вспомнить, что прежде чем стать агентом, Арсений выучился на профессионального актёра – об этом, как водится, хрен забудешь, этот товарищ умудряется в любом удобном и не удобном случае об этом напоминать – то мог разыграть для Антона такой спектакль в двух актах, что и не прикопаешься. Выходящий из палаты врач не выглядит воодушевлённо и воодушевляюще тоже. – Что с ним случилось? – не терпит тишины Антон, сразу же налетая на Матвиенко Сергея Борисовича, как написано у того на бэйджике. – Ничего хорошего, – без церемоний ставит в известность врач, – последняя миссия Арсения очень подкосила. Я говорил ему, но кто же меня, штатного врача спрашивает… – Хорош увещеваться, что с ним? – Антон старается не акцентировать внимание на массе прилетевшей в него информации, пытаясь выведать наконец нечто полезное. – Да монстр этот успел наложить что-то вроде проклятья. Разбитое сердце вполне может быть в буквальном смысле. Пошли, покажу, чё я тут пытаюсь пересказать, сам глянешь. Антон рассматривает кардиограмму и голографический экран с результатами диагностики и её прогнозами. – А если человеческим языком? – нервно покручивая кольцо на среднем пальце, интересуется Шастун. – Если по-человечески, то учитывая направленность проклятья, монстрюкало это поганое умудрилось хитровыебнуться, запустив процесс преобразования обычного человеческого сердца в камень. То есть… – Арсений реально с каменным сердцем, – глухо подытоживает Антон, не сводя взгляда с лежащего на кушетке. – В данный момент процесс только начался, – поправляет его Сергей, слистывая голографические экраны в бок, – его ещё можно остановить. – Каким образом? – Антон всё своё внимание переводит на врача. – Как бы там ни говорили, что любовь идёт из сердца, обычно только подсознание и сознание влияет на химический процесс возникновения симпатии… – Матвиенко делает паузу, давая Антону всосать в себя новые знания, – если бы у нас был аппарат, помогающий проникнуть в чужое сознание. Шастун выжидающе смотрит на этого дохрена умного коротышку, опасно нависая, потому что ещё одно бесполезное слово, и Антон за себя не ручается. Каждое мгновение приближает Арсения к необратимому камню вместо сердца, а этот… – А, чего это я, – искренне ударяет себе по армянскому лбу Сергей, – есть такое устройство, разве что там куча проводов и подключать его надо долго… – Так, завали лицо, – громко выпаливает Антон, указывая на дверь из палаты, – взял своё тело в руки и пошёл распутывать эти провода. В голову Арсения пойду я. А ты шевелись, потому что каждая секунда дорога! Матвиенко даже не дёргается, поднимает чёрные брови высоко, а затем улыбается только одним уголком губ, слистывает ещё один экран и нажимает на кнопку вызова. – Пятиминутная готовность, агент Шастун, – ровно говорит Сергей, спокойно отходя в сторону, чтобы встретить помощника, держащего небольшую прозрачную коробку, на вид совсем пустую. Открытая коробка несёт в себе несколько точечных датчиков, которые прикрепляются на тело. Антон же в это время готовится улечься на приспособленную рядом с Арсением кушетку. Его помощник попросил снять экипировку, потому что в разуме таким не воспользуешься. Когда все датчики оказываются налепленными на виски, пальцы и на грудь Антона, Матвиенко подходит к нему, инструктируя: – Нарушать и править воспоминания категорически запрещено, взаимодействовать с другими обитателями сознания можно, но не позволяй им себя кормить или укладывать спать, это автоматическое согласие на поглощение твоего собственного разума. – Других обитателей? – округляет глаза Антон, смотря на Сергея. – Самое главное – добраться до единственного осознанного участка. А вот что сделать, чтобы прекратить поддаваться проклятью – только в твоих силах. – Пойди туда, не знаю куда. Принеси то, не знаю что, – бубнит себе под нос Антон, но встречаясь с серьёзным взглядом Матвиенко, только кивает, – сделаю всё, что смогу. – Если захочешь выбраться раньше времени – так и скажи, обычно аппарат засекает осознанное согласие… – Сергей Борисович, – тревожно говорит помощник, оглядывая экраны, – ускоряется процесс преобразования. 40% процентов отвердения сердца наблюдаемого. – Запускай меня в этот космос, Серёж, нет времени размусоливать, – как-то совсем панибратски отзывается Антон. – Вытащи его, пожалуйста, – сквозь абсолютную серьёзность голоса Матвиенко прорываются по-настоящему обеспокоенные интонации, – Арсений мне почти семья. Угробишь его – месть моя будет ужасна. Антон только снова кивает, подавляя внезапную, необоснованную вспышку злости на армяна. Шастун мысленно считает вместе с отсчётом Матвиенко. – Пять, четыре, три, два, о… А дальше Антон видит только цветные круги перед глазами, не похожие ни на что адекватное, но по рассказам одного друга – именно так выглядит приход после чего-то запрещённого. Шастун не падает с грохотом плашмя об виртуальный асфальт, его не затягивает бездонная чёрная дыра и не выплёвывает в колючий терновник. Антон оказывается в белом пространстве, стоит на ногах, оглядывается вокруг. Если честно, от разума такого человека как Арсений, он ожидал большего. Здесь пустовато: белые стены со странным рельефом и текстурой, разбросанные в хаотичном порядке причудливой формы полки с книгами, где-то под ногами пробежал даже кот пушистый, звеня колокольчиком на ошейнике. Всё это просто, будто и не Поповское сознание. Однако картина, предстающая в следующую секунду перед глазами Антона, по-настоящему впечатляет. Арсений сидит на тёмном фоне, будто за спиной зелёный экран для съёмок, на голове причёска как горшок, сам он замотан в белую простыню, а вместо дров подкидывает в огонь одежду. – Всё тряпки, – смеётся он, сверкая голубыми глазами так, словно это лампочки светодиодные, – тряпки-тряпки. Рваные, ненужные тряпки. Антон не видит ничего смешного, да и одежда, летящая в пламя, вообще новая на вид, а Арсений всё продолжает смеяться, словно это лучшая шутка на свете, морща нос, открывая рот, демонстрируя свои зубы, почему-то выглядящие как вампирские клыки. Шастун и рад бы присоединиться к этой адской вакханалии, он даже протягивает руку, но пальцы натыкаются на невидимую преграду, совсем непохожую на стекло. Она мягкая, как если бы натянули эластичную ткань, но прозрачная, через неё видно, как Арсений пугливо прячет свои «тряпки» под простыню и убегает вглубь тёмного леса. – Арс, подожди! – кричит Антон, порываясь догнать, но едва он прорывается сквозь прозрачную преграду, как из разрыва на него стаей вылетают летучие мыши розового цвета. Они не кусаются, не царапаются, обнимая своими крыльями всего Антона с ног до головы. – Какой красивый молодой человек, – нежным голосом говорит одна из них, та, что хватилась за запястье с браслетами, – весь в браслетах, как я люблю. – Ой, такой худой, но какой пресс! – восхищается другая, едва поддевая когтистой лапкой край формы на животе. – Девочки, у него зелёные глаза! Такой пронзительный взгляд, – прямо перед лицом едва не пищит от восторга ещё одна из мышей, не отводя взгляда от упомянутых ею глаз. – Создатель, какие мышцы рук! Они точно выдержат нас всех. – Скромно сообщу, что этому мужчине есть чем удивить, – доносится снизу, летучая мышь держится за ногу, но явно поглядывает на кое-что другое. – Дамы, – резковато подаёт голос Антон, убирая розовую исследовательницу, которая хотела уже отвесить очередную лесть его рту, почти успела залезть туда головой, – прекращайте. На мгновение все летучие замолчали, но уже в следующую секунду радостно заверещали наперебой: – Он ещё и властный, какой строгий! Как будоражит его командный голос! Хочу, чтобы он так приказал мне в постели! Оооо, позлись ещё раз! – Дамы, успокойтесь, пожалуйста, – Антон отстраняет ту, что заглядывала ему в лицо, смягчая тон голоса, – мне нужно знать, как найти самый осознанный участок в вашем… мире. Нужно спасти Арсения. – А он в опасности? – забеспокоилась та, что у ноги, взлетая также на уровень глаз. – Но ведь сейчас наш создатель вполне спокоен, – произносит та, что почти пробралась под форменную футболку, но вылезает обратно, смотря на Антона во все глаза. – Его проклял один монстр, – умалчивает о своей вине Шастун, невольно поглаживая одну из крылатых леди по голове, – если я не успею к нему, то его сердце совсем станет каменным и тогда его будет возможно разбить окончательно. – Какой ты смелый, – восхищается та, что оплетала запястье, – ты правда спасёшь нашего создателя? – Конечно, спасу. – Вот этот молодой человек готов на всё! Он не позволит нам застрять здесь, – важно взмахивает крыльями самая главная из них, – мы должны провести его до черты осознанности. Девочки, как бы нам ни хотелось провести на этом прекрасном спасителе всю жизнь, придётся ему помочь. Стая летучих мышей хором сочувственно вздыхает, постепенно отлепляясь от Антона, на что тот благодарно кивает. – Мы сможем показать тебе дорогу только наполовину, остальное тебе придётся пройти самому. – Дамы, – обольстительно (насколько это было возможно в его случае) улыбается Антон, – следую за вами. На что ему в ответ снова раздаётся умилённое «оооуу». Летучие мыши направляются вперёд, Антон шагает за ними, стараясь не замечать, как под ногами хрустят поломанные ветки. Почему-то их хруст ему напоминает кости по звуку, заставляет съёжиться и поморщиться. Небо вокруг плавно меняет цвет ночного неба на сочный закат, листва стала золотистой как самой тёплой осенью. Его спутницы о чём-то перешёптываются, иногда оглядываясь и вздыхая так мечтательно, что Антону становится неловко. Пройдя, кажется, совсем немного, Шастун замечает, как на невесть откуда взявшемся полу сидят двое: один в смешной пижаме бегемота, второй в фирменных штанах и рубашке какого-то навороченного бренда, весь с иголочки и перекидываются шариком для настольного тенниса. Между ними устроился ещё один человек, внимательно записывающий что-то в блокнот. Между играющими завязался нехилый спор. – Быть настоящим – наше оружие, – жёлтый мяч отскакивает от пола и летит в руки ухоженного… Арсения, Антон только сейчас понимает, что все трое – это Попов в разных ипостасях, – расположить к себе, как ты говоришь, можно только самим собой. Никому эта лаковость и холёность не сдалась. – А вот нет, мой домашний лентяй, – мяч возвращается к кинувшему только что, – люди в первую очередь видят обёртку, хотят видеть идеальный образ, соответствующий их представлению. Если ты не будешь выглядеть приемлемо, никто тебя слушать не будет. Посчитают тебя отталкивающим и недалёким. А ты знаешь, что чем ухоженней ты выглядишь, тем больше кэшбэк в лице комплиментов и желании тебя во всех смыслах. – Аргументов пока больше у Эпатажа. Душевность, подтягивайся, – указывает на ухоженного ручкой третий, другой рукой поправляя очки. – Вот именно! – горячо заявляет тот, что в пижаме, кидая мяч снова, – поведётся человек на свои представления, на красивую обёртку, распакует, а там он, – Душевность указывает на третьего. – И вот не оправдаешь ты это ничем. Потому что ожидания людей весьма эгоистичны. Сложный человек им не нужен. А если сразу показаться настоящим, есть вероятность того, что и сильно прикидываться идеальным не придётся. – Да ты сам-то веришь, во что говоришь, а? – Эпатаж, сжимает в кулаке мяч что есть силы, тот жалостливо скрипит, – людям реально с большой колокольни похрен на всех, кроме себя. Не найдётся того человека, который примет тебя любым. Поэтому, чтобы не создавать проблему ещё и собой, лучше временно надеть маску, что ничего не требуешь взамен, поддержать, а уже потом, если уж к слову придётся, показываться понемногу. Антон еле успевает, потому что его почти подталкивают к троице летучие мыши, сами зависающие рядом. Все три Арсения мигом глядят на Антона. Но вместо ожидаемого страха и удивления на всё пространство вокруг звучит недовольный вздох. – А вот и пример того, что показав себя настоящего, по итогу остаёшься отвергнутым, – указывает на Шастуна Эпатаж, выделывая рукой такой пафосный жест, что агент невольно усмехается. – Ошибаешься, – встаёт на ноги Душевность, так же указывая на гостя, – Антон смотрит глубже, чем все люди. Поэтому я и не забоялся рассказать о своих чувствах с самого начала. Всё было бы хорошо, если бы не Странность. Это он начал выделывать всяческое, бесил того, кто нам дорог. Быть может, если бы не Странность, со временем мне удалось хоть подружиться с ним. – А что ты на меня всё сваливаешь? – Странность резко снимает очки, откладывает ручку. – Думаешь, это я сам по собственному желанию начал? Так это Эпатаж предложил суккулент этот несчастный отыскать. Я, конечно, специалист в находках, но точно не хотел потом слушать оры от него. – Арсений! – вдруг зовёт Антон. – Что? – отзываются все трое, разворачиваясь почти синхронно, но каждый по-разному. Странность немного испуганно и куце, Эпатаж со всей актёрской выучкой, широко и с каким-то эффектным движением головы, немного нагло даже и только Душевность мягко, по-домашнему, тепло. Антон боится за собственное сознание, видя всех троих, успевает прикинуть, что вполне возможно, в его голове ещё веселее. А потом и говорит: – Если у вас игра на выбывание, то это плохая идея. Ведь если убрать кого-то из вас, то личность будет неполной. Я очень уважаю тебя, – Антон указывает на душевность, – что ты был искренен со мной в самые первые дни. Я скучаю по тебе, мне не хватает наших разговоров про уютные фильмы и собак. Душевный Арсений смущается, прячась в пижаму, накидывая на себя капюшон с ушками. – Без тебя очень многие миссии были бы провалены, – плавный жест в сторону Эпатажа, – твоя эксцентричность спасла столько жизней, что и не посчитать так просто. И да, твой вкус специфичный, но мне очень понравился белый костюм, в котором ты был на последней миссии. Тебе бы в полиции моды работать. И Эпатаж отводит взгляд в сторону, по привычке поправляя чёлку, но на Антона не решается вновь поднять глаза. – Ну а если тебя не будет, – Шастун разворачивается на Странность, – то представь, насколько скучно здесь было бы! Твоё второе имя – Нестандартное мышление, я ведь угадал? Странность удивлённо кивает. – Не мог не узнать. Это ты придумал тот аппарат искусственного дыхания на конкурсе в прошлом году. И выиграл заслуженно. Поэтому никогда больше не думай, что с тобой что-то не так. Все трое улыбаются, смущённо, до покраснения щёк, но глядят благодарно. Антон, проговаривая всё это, чтобы рассудить уже этот спор, и сам понимает, что прав. И чёрт возьми, вот из чего состоит Арсений, как будто он не знал об этом раньше. Просто сейчас Шастун в полную силу осознаёт, что эти трое и есть тот, кого он идёт спасать, чьё сердце хочет отвоевать у проклятья. А теперь он ещё знает, что… – Прекрасный молодой человек, – окликает его летучая мышь-предводительница, – нам нужно спешить. Антон оглядывается и не видит больше трёх спорщиков, те испарились с довольными улыбками на лицах. Сейчас где-то в груди становится теплее. Чувство сравнимое с распутанными вручную наушниками или починенным компом для друга, который тоже вроде разбирается в технике, но эти два нажатия клавиш спасли от принудительной перезагрузки и потери данных. Довольно улыбаясь, Антон продолжает следовать за стайкой летучих мышей. – А можно нескромный вопрос, дамы? – обращается к ним Шастун. – Если я сейчас встретил Эпатаж, Душевность и Странность, то кто сидел здесь, на границе, и кто вы? – Скажем, прекрасный молодой человек, – вызывается самая маленькая из мышей, усаживаясь ему на плечо, – ты встретил Авантюризм на самой границе, а мы с сёстрами – предпочтения. – Весело тут у вас, – выдыхает напряжённо Антон, видя перед собой бушующее волнами море, дна у которого не видно совсем, – а здесь..? – Это море воспоминаний, – представляет Шастуна водоёму самая кругленькая мышь, – через него придётся проплыть. Тогда ты сможешь добраться до осознанного участка. Но только вплавь, иначе тебя воспримут как чужака и выкинут или того хуже, поглотят. – Не зря на мне костюм рабочий, – улыбается довольно Антон, – так, понимаю, вы лишь досюда можете меня проводить? – Он ещё и догадливый, – подаёт голос самая скромная летучая мышь, – девочки, держите меня! Не зря его выбрал сам создатель. – Правильно понимаешь, прекрасный молодой человек. Наши силы здесь гаснут, поэтому мы обратно. Удачи тебе, мы верим в тебя. И с этими словами летучие мыши улетают счастливо щебечущим вихрем обратно к границе. Антон стоит у обрыва, где начинается море воспоминаний, и решительно вздыхает. Прыгая в воду, он ожидает очень холодной воды и нескончаемого дна, однако его представления о море не оправдываются. Шастун будто зависает в едва прохладном желе, не чувствует трудностей в перемещении. Он может ходить как по хорошо расчищенной дороге, при этом вокруг него будто скользят картинки. Вот Арсений выглядит совсем довольным, когда рассматривает себя в зеркале. Тот самый костюм для миссии, щурится как кот от ожидаемой реакции. Весь такой коварный. Ещё одно воспоминание – здесь Арсений намного моложе и с длинными волосами, собранными в хвост, прилизанный, но при этом так изящно танцующий… репетирующий перед зеркалом в танцевальном зале. Чертыхается постоянно, видимо, какой-то элемент не получается. Попов усталый, синяки под глазами, после очередного падения, он ударяет по полу руками. Антон переживает за него, хочет прийти и обнять его, поддержать и сказать, что все его усилия не напрасны, что все эти падения воздадутся силой и гибкостью. Но Матвиенко сказал, что вмешиваться в воспоминания нельзя. Кстати, о Сергее. Воспоминание об их знакомстве. – Я тебе говорю, что не надо было кирпич игнорировать, – круглые от шока глаза расползаются по лицу Попова, – чуть не померли. Подвёз, спасибо. – Прости, – вся спесь, что раньше была на лице Матвиенко, сбилась в одно мгновение, – ты интересный просто. Уж лучше в машине, чем пешком по холоду. – Умирать не было в моих планах, Серёж. Ну ладно, потом кофе предложишь. Без подтекста. – Думаешь, я этого не понял? Ты же в салон уселся только с условием, что я к тебе приставать не буду. В курсе, что не в твоём вкусе. Тебе вон длинных подавай, как шпалу. Гномы не интересуют. Арсений сочувственно хлопает по плечу, на что Антон едва слышно усмехается. – Не переживай, сын Глоина, тебе ещё улыбнётся удача. И не какой-то там геюга омский тебе попадётся, а настоящий король. – Попов, прекращай свои сравнения, приехали. – Вот сейчас ты меня попрекнул, а когда найдёшь свою судьбу, вспомнишь ещё мои слова. Антон вдруг понимает, что почувствовал, когда Матвиенко попросил его вытащить Арсения. Не признаваться себе всё время пребывания здесь… а поводов и нет, оказывается. Редкий случай, когда дружба реально дружба, без кавычек. Мимо пролетает ещё множество кадров из жизни, то маленький Арсений танцует под песню, знакомую вроде, но очень старую, то уже взрослый парень садится за руль своей новой тачки. Но вот это воспоминание Антона заставляет остановиться, хотя до берега остаётся почти два шага. Арсений видит впервые самого Шастуна. Но мыслей не слышно, кроме одной-единственной. «Это он». Антон замирает весь. Он только и видит, что сам в воспоминании чуть улыбнулся помахавшему ему Арсению и закрыл за собой дверь в кабинет. А Попов, судя по тому, что кадр не меняется уже минут пять, так и стоит на месте. Слышно, как бьётся его сердце, как сбивается дыхание, как чуть подрагивают руки. Шастун на мгновение жмурится, физически ощущая очевидное. Арсений влюбился в него с первого взгляда. И это сбивает с толку. Антон решает проверить, чтобы не принимать на веру, отлистывает чуть дальше, чтобы увидеть день защитника отечества. – Арсений, – собственный голос всё непривычно слышать через эти воспоминания, он звучит как-то непривычно ласково, – с профпраздником и вся вот эта фигня! – Спасибо, Антон, – улыбается Попов, откладывая учётные листы, – и тебя тоже, отважный защитник отечества. – Пойдёшь сегодня к Макару? Он такую тусу устраивает, закачаешься. Шастун в упор не помнит этого дня, будто его стёрли из его собственной головы, но продолжает смотреть, чтобы восполнить внезапный пробел. – Прости, надо работать, – вздыхает Арсений, едва отрывая взгляд от экрана компьютера, – если я хочу, чтобы меня перевели в оперативники, надо успеть со всей документацией. – Ну… ладно, – сам Антон тоже вздыхает, – зато, когда переведёшься, точно не отвяжешься. Мы тебя вытащим оттягиваться. – Прямо как колени на твоих трениках. Оба смеются. Антон в недоумении от того, что не помнит этого. Сейчас это кажется важным, тогда, наверняка, ничем большим, чем дружеским подколом, слова Попова не воспринимались. Из моря Антон почти вышагивает, как за руку цепляется одно воспоминание. – Арс, давай честно, – говорит чуть захмелевший Шастун, – я вижу, как ты поглядываешь на меня временами и хочу расставить обе точки над ё. – Мне кажется, я и сам знаю, что ты хочешь сказать, Шаст. Не утруждай себя, – Попов отставляет бутылку в сторону, слегка пошатываясь, предпринимает попытку подняться с места. – Прости, не по этой части я, – договаривает Антон, – девушек люблю. Ты уж не взыщи. – Спасибо, это было хотя бы честно, – Арсений поднимается на ноги и уходит из комнаты, – не забивай себе голову глупостями, всё в порядке. Шастун наступает на песок на берегу, сбрасывая с руки последнее воспоминание, где они ещё не начали как школьники доставать друг друга. Огромная дверь так и намекает всем своим видом её открыть. И, естественно, отступать никто не собирается. Антон смело надавливает на ручку, толкая дверь вперёд. Это комната с приглушённым светом, свечи, лепестки роз, ненавязчивая музыка, за окном совершенно сумасшедший ливень, если бы не было здесь закрыто, холодный ветер давно затушил бы огонь на всех фитилях. Однако того, кого здесь хотел обнаружить Антон, нет. Он выходит в коридор, который почти не освещается, но дойти до дребезжащего света в конце тоннеля тот просто обязан. А когда Антон доходит до кухни, как оказывается, то видит заключённого в цепи Арсения, прикованного к батарее. – Арс, – снова кидается, прямо как недавно, к нему Шастун, каким-то точно магическим способом расцепляя оковы, – ну чего ты опять убиваешься? Я здесь, с тобой. Но только руки Попова освобождаются, как они тут же тянутся обвить за шею нависнувшего Антона, а один глаз открывается, хитро поглядывая. – Вот я и разноображу нашу интимную жизнь, тебе нравится? – шепчет на ухо Арсений, прижимаясь всем телом в объятии, – а то говорил, что я не могу тебя удивить. Антон не понимает, то есть, этот хрен здесь не страдает, а просто фантазирует, о чём хочет? Так и тянет что-то едкое сказать, но вместо этого усмехается мягко и каким-то очередным чудом, поднимает на руках этого обманщика. – Видимо я был не в себе, раз такое сказал, – держа в руках Арсения, улыбчиво возражает Антон, – ты же самый неожиданный человек на свете. Что творится только в твоей голове? Я так испугался. Попов смотрит на него совсем немного непонимающе, но залипая так на несколько секунд, вдруг совсем мягко и тепло проводит пальцами по щеке. – Такое ощущение, что тебя вечность здесь не было, – так соскучившись звучит его голос, что у Антона что-то щемит в груди, – хотя я с работы пришёл минут пять назад, а виделись мы на обеде. Антон решает придерживаться тактики: будь в ситуации, веди себя так, как в этот момент необходимо. Он видит, что его здесь ждали, соскучились. – Несколько часов – это слишком много, мой дорогой, – Шастуну неловко, если честно, но почему-то человек в его руках будто совсем не замечает этого, продолжая ласково гладить по небритой щеке. – Я дождался ласкового слова от тебя, Антон? Что-то умерло в лесу точно, – посмеивается Арсений, запуская пальцы в отросшую чёлку, – ты какой-то другой сегодня. – Что скажешь, самый большой выпендрёжник? – посмеивается в ответ Антон, садясь на компьютерное кресло, устраивая на своих коленях Арсения, – как я выгляжу? Попов оглядывает его, придирчиво отводя ворот форменной футболки, скользит легко по оголённой коже шеи и вдруг весь прижимается, совсем интимно заглядывая в глаза. – Как мой идеал, – сокровенно шепчет Арсений, совсем аккуратно опуская руку ему на грудь, прикладываясь ладонью к самому сердцу, – как и всегда. Антона будто ведёт, он не понимает, как можно так мало уделять внимание этому человеку? Как можно было так много ссориться, ругаться, как можно было сказать, что не любишь? Арсений хватается за собственное сердце, которое сквозь грудную клетку просвечивается красным. Попов сочувственно цокает языком, а потом и замечает, что Антон смотрит на него обеспокоено. – Ты ведь столько раз видел это, что тебя так удивляет? – спрашивает Арсений, с сомнением снимая руку с Антоновых плеч, – я же знаю, что ты только моя фантазия, что настоящий Антон никогда бы не… Сердце в груди Попова хрустнуло, да, прямо натурально, как снег под ногами в сильную стужу. Шастун прижимает его к себе и испытывает такой ужас, что не описать словами. Но изящные пальцы поднимают его лицо, чтобы зелёные глаза, наконец, встретились взглядом с другими, сейчас кажущимися почти прозрачно-голубыми. – Эй, Антон, всё в порядке, – успокаивает его Арсений, гладя по линии челюсти, – в фантазии мы всегда будем вместе. Ничего страшного, видишь? Я в твоих руках, как мы и привыкли. Поцелуй меня, пожалуйста. Я очень соскучился по тебе. Арсений не дожидается ответа и сам льнёт с поцелуем к приоткрытым губам, целуя так трогательно, что Антон только и делает, что хлопает глазами. Но сейчас внутри что-то будто пробуждается, то, что тихо звало его всё это время, но никак не было расслышано в полную силу. Шаст сам прикрывает глаза, подаётся вперёд, бросается в поцелуй, скользит языком внутрь горячего, податливого рта и поражается до глубины души, что может так жаждать этого. – Антон, – полустоном зовёт его Арсений, сжимая ткань на плечах, откидывая голову назад, подставляясь под особенно жадные поцелуи в шею, – ты так реально ощущаешься. Видимо, на грани близкой к безэмоциона-аа-аальности, всё ощущается в разы острее. Шастун останавливается, с глаз будто спадает пелена, он осторожно ведёт сомкнутыми губами по вздрагивающей коже шеи, восстанавливая зрительный контакт. – Я не твоя фантазия, Арс, – произносит доверительно Антон, продолжая придерживать его за талию, – это я, прорвался в твоё сознание… – Что? – неверяще распахивает глаза Арсений, пытаясь слезть с колен Антона, но тот его держит крепко. – Как? Зачем? Мне здесь хорошо. Там, я не знаю, сколько проживу с разбитым сердцем. – Мне кажется, я знаю, как вернуть тебя к жизни. Просто доверься мне, я смогу снять с тебя проклятье этого хрена… Договорить ему не даёт приложенные пальцы к его губам. Арсений смотрит на него… сочувствующе. – Зачем ты пошёл за мной, если не любишь? Жалеешь только, – Попов ухищряется подняться с колен Антона, – просил же, не жалей меня. Ты делаешь только хуже. Сквозь грудную клетку снова светится красными наполовину закаменевшее сердце, Арсений вздыхает. – Арс, я не пытаюсь тебя успокоить, – Антон поднимается следом за ним, вставая напротив, – не вру тебе. Единственный раз, когда мне удалось соврать по-настоящему, это тому, кто проклял тебя окаменением сердца. Я… не уверен, что двигаюсь в том направлении, но… я ни за что себе не прощу, если потеряю тебя. Арсений глядит с интересом, чуть улыбаясь, а затем возвращается на волнительное расстояние к Антону и кладёт руку на его сердце. – Ты на верном пути, Антон, – кивает Попов, чуть привставая на носочках, невесомо касаясь губами других. Шастун снова ловит себя на том, что тянутся руки обвить гибкое тело, прижать к себе, но это только желание, это ещё не то, что может спасти Арсения. Но уже очень близко. Резко всё начинает рушиться, пока Арсений абсолютно спокойно отстраняется, беззвучно не сдерживает пару слёз. Антон осторожно стирает их большими пальцами, держит за лицо, смотрит неотрывно в глаза. А когда вокруг остаётся только белый свет, Попов нежно улыбается и тихо щёлкает пальцами. Антон открывает глаза, сразу же поворачивая голову на лежащего рядом Арсения. Он тянется рукой, ухватывая пальцы своими и почти сразу чувствует ответное сжатие. Шастун улыбается, когда Попов чуть поворачивает голову в его сторону и глядит осознанным взглядом. И приподнимает уголок губ. Только пробыв столько времени в сознании Арсения, Антон совсем забыл, что есть реальный мир, который встречает их абсолютно обесточенным помещением.