танцы

в твоих волосах гнездятся солнечные лучики, и я хочу задать тебе вопрос: ты разрешил им свить на твоей макушке такое очаровательное семейное гнездышко, или они вторглись без приглашения? рыженький, конопатенький, такой трогательный и расстроенный с сигаретой в зубах и кровоточащими губами, с оголенными острыми плечами, молочными, как сливки в твоём давно остывшем кофе. твоему лицу идёт такое печальное, почти страдальческое выражение, а ещё тебе идёт быть совершенно нагим на этой кухне. я далеко не мастер слова, не художник, не поэт, и слава богу, ведь, если бы во мне была хоть капля таланта, то ты, как дориан грей, никогда бы не умер, запечатленный в моих произведениях искусства. а ведь ты просто мечтал умереть. ты часто говорил мне, когда мы лежали где-то вдвоём, о том, какой ты представляешь свою смерть: «моя жизнь — трагедия», — говорил ты высокомерно, пуская в потолок кольца дыма, как мыльные пузыри: «значит смерть будет комедией». я понимал твой напущенный пафос и знал, что это твоя роль. я знал, что настоящим ты был на своей кухне — рыженький, конопатенький, с острыми плечами молочного цвета. и такой трогательный. я смотрел на тебя и видел тебя. и в такие моменты ты улыбался мне как-то по-особенному и снова говорил о смерти: «обещай, что громче всех над моей могилой будешь хохотать именно ты. потому что эта комедия — для тебя». но пока ты был живой, и лучики в твоих волосах свили гнездо. ты был рыженький, конопатенький. трогательный. мечтающий о смерти. и такой живой.