Прости меня
25 января 2022 г., 22:43
Иван увидел, как Давид подносит сигарету к губам и холодок пробежал по позвоночнику.
— Ты начал курить? — просевшим голосом спросил он.
Давид поджёг сигарету, затянулся и выпустил дым изо рта. Впервые за весь разговор он посмотрел на Ивана. От пристального взгляда стало неуютно. Он ощутил Давида под кожей.
— А я разве не курил? — не курил. Иван знал это. Иван слышал это в его голосе. Он, блять, не курил. Он и не пил то толком, чёртов праведник. Иван подошёл ближе. Давид не отрывал от него внимательного взгляда. Руку с сигаретой он отвёл в сторону и не спешил затягиваться. Иван положил руку ему на щёку, прямо поверх шрама. Давид поморщился и поджал губы, но молчал и взгляда не отводил. Иван ласково гладил скулу и Давид прикладывал огромные усилия, что бы не прильнуть к его ладони, как большой кот. Дранный брошенный кот, отчаянно нуждающийся в ласке. Большой палец разгладил складку между бровей и Давид послушно расслабил лицо. Где-то в стороне тлела сигарета и ветер уносил её пепел в ночь.
Иван смотрел на него и думал о том, как же Давид постарел. Два года войны на его лице отразились как десять. Потухший взгляд, испещрённое морщинками лицо, опустившиеся вниз уголки губ, а еще этот шрам… Иван чувствовал себя виноватым во всём. От начала и до конца. И он не мог перестать разглядывать его лицо так, словно видел впервые. Мучал себя, мол, посмотри, что ты натворил. То касался шрама на левой щеке, то задевал кромку волос, то проводил пальцами по бровям, носу, подбородку, будто убеждал себя, что всё это наяву, а не его очередной дурной сон.
Давид тоже разглядывал его. Иван будто вовсе и не изменился. Только взгляд стал чуточку серьёзнее. Всё та же бледная кожа, густые чёрные ресницы, прячущие под собой серую радужку, выразительные брови. И всё та же смоляная копна длинных волос. Будто они не расставались на два долгих года. Будто не было ни войны, ни революции, а если и были, то прошли мимо него. Но они расставались. И Иван был чуть ли не ключевым звеном этих роковых событий. Давид смотрел в серые глаза, блуждающие по его лицу, и думал о том, как бы он поступил, если бы прямо сейчас вернулся в прошлое. Прошёл бы мимо в баре? Арестовал бы сразу как представилась возможность, а не повёлся на коктейль из чувств и хитрых уловок? Нет. Нет-нет-нет. Сколько бы боли Иван ему не причинил, а Давид даже думать не мог о том, чтобы отказаться от него. Он любил его. Любил безумно, слепо, иррационально и вопреки всему.
«Но ты выстрелил в него тогда», — мысль оглушила. Он попытался её отогнать, но та вцепилась в его разум и начала настойчиво скребсти сознание. Действительно выстрелил. До сих пор помнит насколько тяжёлым ему тогда казался пистолет и собственные руки, как шумело в ушах и мутнело в глазах. Иногда он просыпался по ночам от кошмаров. Ему снилась война, но чаще то, как он стрелял в Ивана и пуля достигала своей цели. Иван смотрел на него пустыми глазами, с пулевым отверстием в голове. Кровь медленно стекала по носу, доходила до губ, на которых застыла пугающая ухмылка. Иногда на этом всё и заканчивалось, но чаще… Чаще Иван начинал обвинять его во всём, произносил всё то, что Давид сам о себе думал. Что он чудовище с манией величия, что ему не место среди людей, что всё что он может это манипулировать и принуждать, что не зря он убежал от него, что Давид не заслуживает ни уважения, ни любви, его оставила даже родная мать, все бегут от него, точно от проказы. Давид просыпался в холодном поту и больше не засыпал. Он искренне благодарил Деймона за то, что он спас Ивана. Он не представлял, как жил бы без него. Как-то бы точно жил, может бы даже быстро смирился. Но это всё не важно. Главное, что сейчас Иван рядом. Стоял напротив него, разглядывал как нечто очень ценное. Живой. Давид вспомнил про сигарету и опустил на неё взгляд. Та дотлела до фильтра и он бросил её на землю, топча носком ботинка.
— Пожалуйста, прости меня, — разрезал тишину сжатый голос. Давид вздёрнул голову и увидел, что Иван… Плачет. В его глазах мутной завесой стояли слёзы и когда им перестало хватать места, начали скатываться по щекам, доползали до подбородка и зависали каплями. Не думая, Давид обхватил его лицо руками, большими пальцами принялся стирать слезинки, а Иван льнул к его ладоням, будто они могли спасти его от подкатывающей истерики. — Мне так жаль, Давид, — пропищал Иван сквозь всхлипы. — Так жаль, — жаль, что разрыдался у тебя на глазах. Жаль, что вообще плачу в свои тридцать лет, впервые, между прочим, с тех пор как мать ушла из семьи. Жаль, что мы не виделись два года. Жаль, что даже после этих двух лет я всё ещё продолжаю убегать от тебя. Жаль, что нам пришлось оказаться на разных сторонах. Жаль, что я поддерживал Мирослава во всех его безумных идеях. Жаль, что в семнадцать лет я привязался к наследному принцу. Жаль, что я был хреновым сыном и стал не самым лучшим человеком. Мне жаль-жаль-жальжальжальжаль.
— Посмотри на меня, — мягко, но настойчиво произнёс Давид и Иван поднял взгляд. Руки у Давида шершавые. Они снова и снова скользят по его лицу, стирая всё новые и новые слёзы, которые, кажется, даже и не думают останавливаться. — Я простил тебя. Давно простил. Мы все порой совершаем ужасные ошибки. Мы не были бы людьми, если бы не делали этого. Но ты стоишь передо мной. Ты живой, твоё сердце бьётся, кровь бежит по венам, ты дышишь, а значит, в твоих силах всё исправить. А если не сможешь, то рядом всегда есть и буду я. А если даже вместе у нас ничего на получится… Плевать. Главное, что мы есть друг у друга. Правильно?
Иван молчал, переваривая всё сказанное Давидом. Он действительно был жив. И Давид был жив. Их сердца бились и они оба дышали, не смотря на все усилия судьбы.
— Будешь рядом даже тогда, когда я снова сбегу?
— Клянусь, — сказал Давид, чувствуя, как его пробрала дрожь. Пальцы чуть грубее смахнули очередную слезу. — Я всегда был и буду рядом. Но, пожалуйста, не сбегай больше. Никогда, — неожиданно тихо произнёс он. Иван застыл. Светло-карие глаза смотрели на него с неприкрытой нежностью. Он накрыл ладони Давида своими. Потёрся об одну, прикрывая глаза.
— Мне придётся, Давид, — с трудом произнёс Иван, сглатывая ком. Когда на тебя смотрят с такой надеждой, то отбирать её становится мучительно больно. — Я не могу остаться прямо сейчас, но обещаю, что наступит тот день, когда я перестану убегать. Ты мне веришь?
Давид замер. Внутри всё взрывалось. Все эмоции: от светлой грусти и до неукротимой злости, от волнующего счастья и до животного страха, разом начали рвать его душу, желая главенствовать. Но его лицо оставалось бесстрастным и выдавали его, пожалуй, только напряжённые руки.
— Верю, — шёпотом ответил Давид. На губах Ивана выступила слабая улыбка и последняя слезинка упала на палец Давида. Он не выдержал. Давид прижал Ивана к себе, крепко стиснул в объятиях, вытеснил весь кислород из лёгких, желая заполнить собой, что бы и мысли больше не было бежать куда-то. По крайней мере не одному. В ответ его обняли так же сильно. — Ваня, я так скучал, — робко выдохнул Давид. От Ивана пахло сигаретами, кофе, дождём. Он уткнулся носом ему в шею, желая как можно сильнее прочувствовать запахи любимого тела.
— Я тоже, — ответил Иван. — Тоже.
