Он и его дракон

Комната Сяо Чжаня в самом углу и гораздо больше, чем комната Ибо. В ней чувствуется сам Сяо Чжань; она не безлика и не пуста, как бывает, когда в ней всего лишь ночуют время от времени. В углу Ибо замечает мольберт, на полке комода — профессиональный фотоаппарат, громоздкий и тяжелый даже на вид. Везде порядок, только чуть смято покрывало на кровати. Пока Ибо оглядывается, замечая все новые и новые мелочи типа очков и пачки с линзами, Сяо Чжань отключает кондиционер и открывает балконную дверь. — Ибо? — поворачивается, и Ибо торопится к нему. Балкон у Сяо Чжаня тоже больше. На нем стоит круглый стол с каменной столешницей на кованой ажурной ножке, ваза с фруктами и два стула. Ибо почти готов увидеть все те же кусты, но у Сяо Чжаня вид получше: на дорожку и фонари. Но здесь стрекот насекомых гораздо громче, и Ибо передергивает от мысли, что один из этих… музыкантов может оказаться в его комнате. — Ибо? Что не так? — Сяо Чжань замечает его напряжение. Ибо стыдно признаваться, но и лгать не хочется. — Не люблю насекомых, — выдает он не полную правду. Он их боится. Сяо Чжань улыбается. — Тогда ты точно подружишься с Тэмином. Тот боится даже мух. Можешь себе это представить: суперкиллер и шарахается от безобидной мушки. — Буду знать, чем от него отбиваться, если он все-таки решит принять заказ на меня, — бурчит Ибо и садится на стул, на который указывает Сяо Чжань. — И даже не скажу, кто открыл его самый страшный секрет. — Ты похож на сердитого ежика, — Сяо Чжань совершенно не к месту умиляется, а Ибо розовеет щеками. — Перестань. — Ежики тебе тоже не нравятся? — Сяо Чжань уже смеется и делает это так заразительно, что Ибо сдается и смеется тоже. И фыркает в конце действительно совсем как ежик. — Не знаю. Прерывать веселье отчаянно не хочется, но Ибо слишком хорошо знает, что отложенное на завтра иногда превращается в «никогда». И просит, так мягко, как, наверное, никогда и никого не просил. — Расскажи. Сяо Чжань мгновенно темнеет лицом и отворачивается. Выдыхает, словно решается. — Я полицейский, Ибо. Бывший полицейский. Отдел по борьбе с организованной преступностью. Он замолкает, подбирая слова, а Ибо замирает. Коп? Сяо Чжань — коп?! Ибо поворачивается к нему, и смотрит на него другими глазами. Представляет его в форме и прикусывает губу от того, каким горячим делает его воображение. А Сяо Чжань, тем временем, продолжает: — У Главы Чжан были прикормленные люди везде. И у нас тоже. Когда я пришел в отдел, его триада даже не была в разработке, хотя материала было достаточно. Меня это злило, но мое мнение ничего не решало, я был всего лишь еще одним китайцем. Любовницу Чжана-старшего убил Хуа-Хуа. Та была редкостной стервой. — Она была его компаньоном и помощником, — добавляет Ибо, вспоминая все, что слышал когда-либо. — Именно. Поэтому Хуа-Хуа и не сомневался. И сделал это в своем стиле. Она принимала партию оружия для дальнейшей его переправки в Колумбию, трафик был отработан, сбоев не должно было быть. Поэтому старший Чжан и отпускал ее на это. С охраной, разумеется, но в тот раз она не помогла. Хуа-Хуа пристрелил ее сразу после того, как заснял саму передачу на видео, а потом разыграл целый спектакль перестрелки копов и мафии, подставляя полицию. Чжан рвал и метал, требовал выдать ему виновного. И ему отдали меня. — Почему? — Ибо поджал губы. — Я был никем. Слишком любопытным китайцем, который задает много вопросов и не имеет протекции. Меня просто сдали. И мои объяснения никто не слушал, — Сяо Чжань говорит спокойно, но по нему видно, как нелегко ему это переживать заново. — Меня просто списали, а Старик Чжан решил развлечься охотой. По его приказу на меня навесили маяк, дали немного форы, а потом пустили охотников по следу. Мне повезло в том, что раньше копы ему не попадались, а я был в хорошей форме. Я смог спрятаться и найти маяк и избавиться от него. Я даже успел покинуть штат до того, как потерявшие меня люди Чжана перекрыли все дороги и позволил себе надеяться, что мне удалось уйти. А потом меня нашел Ли Тэмин. Я помню, как смотрел на него и верил, действительно верил, что живу последние секунды. А он вдруг спросил, что я сделал. Тогда мне показалось, что он надо мной издевается. И думал так до тех пор, пока он не опустил руку и не отошел на шаг. А дальше… Это он связался с Хуа-Хуа, с которым я тогда даже не был знаком. И это он помог потом организовать мое «убийство». Собственно, он меня тогда и «убил». А Хуа-Хуа поселил здесь и даже сделал документы. В качестве извинения за то, что пусть и невольно, но втянул в это меня. Сяо Чжань замолкает, и на них обрушивается тишина. Тяжелая, неповоротливая, полная недосказанности. Но Ибо и не нужно лишних слов. Он и без того отлично себе представляет, через какую ломку пришлось пройти Сяо Чжаню, которого фактически приговорили к смерти те, кто должен защищать закон, а спасли те, кто считались преступниками. Его, копа. — Я рад, что все закончилось хорошо, — Ибо выдыхает и поднимается. Оставлять Сяо Чжаня не хочется, но он понимает, что сейчас его присутствие не очень уместно. — Ли Тэмин — тот, долг кому ты возвращал, спасая меня? — Я обязан ему жизнью, — Сяо Чжань слабо улыбается. — А теперь, получается, и я, — Ибо улыбается от этой кривой логики, но почему-то совсем не против. Он точно не станет фанатом Ли Тэмина, но ему необъяснимо спокойно от мысли, что тот на его стороне. — Наслаждайся, — Сяо Чжань со смешком откидывает голову на спинку, глядя на Ибо снизу вверх сквозь ресницы, и его глаза словно тлеют. Ибо облизывает пересохшие губы, неловко поводит плечом, зарывается пальцами в волосы. От такого Сяо Чжаня слегка ведет, но Ибо все еще не может понять его. И потому, заметив краем глаза мелькнувшую в конце дорожки тень, торопливо сбегает, еще успев услышать короткий теплый смешок Сяо Чжаня. … Хуа Чэньюй стоит под фонарем и, закинув голову, смотрит на кружащихся вокруг лампочки ночных насекомых. В электрическом свете он кажется совсем странным, каким-то инфернальным, но Ибо чувствует к нему необъяснимую симпатию. Может потому что в воображении Ибо он похож на птицу, а может, ему просто нравится идущая от него энергетика. Странная, глубокая, завораживающая. Где-то на краю сознания мелькает мысль о том, какой интересной, должно быть, они могли бы быть парой с Ли Тэмином, и пропадает. — Для сталкера ты слишком громко сопишь, — Хуа Чэньюй даже не поворачивается к нему, только прикрывает глаза, а Ибо вскидывается. — И не пытался. Всего лишь ждал, когда закончится… медитация, — и если он и дерзит, то совсем чуть-чуть. Хуа Чэньюй хмыкает и наконец поворачивается к нему, глядя с каким-то новым интересом. — Хочешь тоже... помедитировать? Ибо качает головой. — Я для такого слишком люблю обычные земные радости. — Я тоже не небесное создание, — Хуа Чэньюй улыбается одним уголком губ, смотрит куда-то за плечо Ибо, и тот тоже оборачивается. Все, что за их кругом света, практически не видно, но Ибо вспоминает, откуда он сам увидел Хуа Чэньюя, и теряется. Сяо Чжань может их видеть? Без труда расшифровав его выражение лица, Хуа Чэньюй смеется и тянет в тень. — Не стоит дразнить А-Чжаня. Не хочу знать, каким он бывает, когда ревнует. — Ревнует? — Ибо хмурится. Думать о том, что Сяо Чжань может быть с Хуа-Хуа, тоскливо и даже больно. — Какой глупый малыш, — Хуа Чэньюй качает головой и трогает его скулу. В этом жесте нет ничего интимного, просто какой-то странный интерес. Словно Хуа Чэньюй проверяет, настоящий ли он. — Глупый-глупый малыш. Ибо не отстраняется, но лишь потому, что не понимает, что хочет сказать этим Хуа Чэньюй. А тот только смеется, глядя в его глаза. — Ты нравишься ему. Или думаешь, что это он ради нас с Тэ принарядился? Ибо недоуменно хмурится. Это шутка? Но то, что делает дальше Хуа Чэньюй, удивляет еще больше. Потому что тот придвигается вплотную, почти ласково кладет ладонь на его грудь, а потом жестко собирает ткань в кулак, почти прихватывая кожу, и с силой дергает к себе еще ближе, сжигая яростным взглядом, и почти шипит: — Если тебя это не интересует, то лучше бы сказать это ему сразу. Потому что если ты разобьешь ему сердце, я разобью тебя. Ибо шумно сглатывает и втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. — Я искал тебя, чтобы спросить. О нем. Хуа Чэньюй суживает глаза, и угроза в его зрачках сменяется снова интересом. Но кулак с тканью так и не разжимается. — Слушаю. Больше всего Ибо хочется быть сейчас подальше от этого странного типа, но он понимает, что другого шанса все прояснить не будет. — Ему нравятся парни? И с чего ты взял, что ему нравлюсь я? — Он не делает различий, если ты понимаешь, о чем я. А ты… — Хуа Чэньюй склоняет голову к плечу, глядя на него сквозь упавшую челку. — Я вижу, как он смотрит на тебя. — И все? — Это Чжань-гэ, глупый малыш. Для него этого даже много, — Хуа Чэньюй наконец отпускает его и отступает назад. Опускает ресницы, словно прислушиваясь к чему-то. — Я наконец-то вижу, как у него горят глаза. И как он примиряется с самим собой. Он ведь рассказывал, как мы познакомились? Не мог не рассказать. Когда я увидел его в первый раз, он улыбался, но был мертв внутри. Когда он «умер», он начал снова видеть мир вокруг. Но только сегодня он снова начал жить. И если ты… — Ты тоже считаешь меня маленьким? — Ибо перебивает его, и ему даже не стыдно. Он вообще не думает об этом: внутри растекается жар и волнение. Он верит Хуа Чэньюю, хочет верить, что у него есть шанс. Взгляд Хуа Чэньюя Ибо чувствует всем телом. Тяжелый, оценивающий. — Наивным. И чистым. Вы с малышом Ваньинем в этом похожи. — Ты знаешь Чэн-Чэна? — Виделись, — Хуа Чэньюй поводит плечом. — Когда я искал способ достать этого старого мудака. Ибо холодеет. — Ты… — Забудь, — Хуа Чэньюй небрежно отмахивается. — У этого старого козла на удивление нормальные дети. Ибо сглатывает и чувствует противную дрожь в теле. Чэн-Чэн ему как брат, и если бы с ним что-нибудь случилось… — Забудь, — четко и жестко повторяет Хуа Чэньюй, кончиком пальца бьет в его лоб. — У меня нет совести и жалости, но есть свои принципы. И Ибо усилием воли выкидывает это из головы. Медленно моргает, выдыхает и видит едва различимую улыбку в уголках губ Хуа Чэньюя. — Умница, — почти мурлычет тот. — Но тебе пора возвращаться, иначе Чжань-гэ устроит мне завтра веселую жизнь. Ибо покорно отступает. — Хорошо. Я могу чем-нибудь помочь? — Нет. Все, что будет дальше — это моя забота. — Я настолько бесполезен? — Это не твоя война. Ибо отводит глаза, признавая поражение. — Спасибо за помощь, — он немного неловко кланяется и уходит, спиной чувствуя тяжелый взгляд.