Душа моя

Госпожа Сумико любила рассказывать своей ученице обо всём, что знает сама. Конечно, будущей гейше подобает знать как можно больше, чтобы уметь поддержать любую светскую беседу с любым мужчиной, но женщине просто нравилось делиться всем интересным. Она несла на плечах огромную, а от того и тяжёлую ответственность — из тонкого юного деревца вырастить сильную гибкую иву, которую не сломаешь ни ветрами, ни временем. На её глазах Мэй расцветала, крепла, превращалась в стройную грациозную майко, смотрящую так цепко и так томно, и наставница любила шутить: какова лисица! — а Мэй почему-то тогда было странно несмешно. В тот день они пошли прогуляться в бамбуковую рощу — было в этом свое тихое ветреное умиротворение с позвякиванием стеблей. Мэй заворожённо глядела на тонких зелёных гигантов, кивавших листьями, а Сумико ждала, когда ученица приструнит свои эмоции, чтобы начать очередной урок. — Люди всегда придумывают множество применений различным вещам. — Тонкими пальцами — одними подушечками — женщина прикоснулась к жёсткому стеблю, посмотрев на него с тихим уважением. Мэй сморгнула затянувшее глаза наваждение и теперь внимательно смотрела на свою учительницу. — Так и с бамбуком. Где ты встречаешь его в повседневной жизни? — Сумико окутала ученицу спокойным проницательным взглядом. — Содзу*, — майко этот взгляд с достоинством выдержала, — также флейты, что издают прекрасные для слуха звуки. Бамбук практически универсален… — Верно, — наставница удовлетворённо кивнула головой — медленно, чтобы тяжёлый гребень не оттянул волосы. — Ты правильно заметила: он почти универсален. Вспомни, к примеру, кадомацу*, который немыслим без бамбука. Или нечто более приземлённое, без чего даже мы с тобой не можем: посуда, из которой ты сегодня ела рис, корзина, в которой с рынка приносят свежие рыбу и овощи. Мэй слушала внимательно, впитывая в себя новое, привязывая его прочными нитями к своей памяти. Ни одна гейша не могла предугадать, насколько может ей в дальнейшей жизни помочь то или иное знание, и поэтому каждая старалась запомнить как можно больше. — Бамбук также чрезвычайно прочен — вспомни изгороди у окия, сколько они уже стоят? Сколько холодных зим и жарких летних дней они выдержали? Нам есть, за что благодарить как сам бамбук, так и умных людей, которые нашли ему применение. — Госпожа Сумико, — несмело произнесла Мэй. Сумико еле качнула головой, разрешая задать вопрос. — А оружие? Мечи самураев? — Тоже из бамбука, особенно у самых выдающихся. Моя наставница как-то сказала мне, что бамбук — это дар нам свыше, как бы странно это ни звучало, и я с ней согласна. Всегда надо с благодарностью принимать даже простые вещи. Они шли в тишине, и казалось, что женщина уже не будет ничего рассказывать — она ловила кожей солнечные лучи, стекающие по стеблям бамбука, пальцами переплетала свежий ветерок, который только что гладил зелёные листья. Внутри неё тот же ветер завывал, бился о камни, и наконец разбил их. Она повернулась к своей ученице и с серьёзным лицом произнесла: — Есть кое-что ещё, что я хочу рассказать тебе, Мэй. Никогда не стоит забывать, что люди жестоки по своей природе. Они убивают, пытают, чтобы показать своё превосходство и занять больше территории и власти — как животные, кто бы что ни говорил. Поэтому бамбук — это не только миски для нашего риса. Это ещё и простые палки, которыми бьют провинившихся, привязанных к столбу, да так, что шрамы на всю жизнь остаются у тех, кто выживет. — Сумико бросила в Мэй потемневший взгляд. Юная Майко представила рассечённую в кровь кожу с бордовыми вспухшими полосами, и у неё пересохло горло. Двадцать. И ей страшно. Она теперь ненавидит это число — двадцать ведь слишком больно, откуда они его взяли, почему именно двадцать? Слишком стойко держался на допросе? Кицунэ уже успела понять в синоби одно: они не сдаются. Они умирают от чужих ножей и катан, от собственных рук, тенями ускользают в другой мир, твёрдой рукой срывают свои жизни ради задания, но никогда не сдаются. Никогда не закричат на пытках, не упадут на колени, не дадут палачу с презрением посмотреть на окровавленное тело. И ей страшно. Он ведь будет стоять до конца. Он ведь не даст повода себя пощадить. Он ведь, чёрт возьми, даже не пискнет, как будто острой бамбуковой палкой бьют не его, а столб, к которому он прикован. Из душной пелены Мэй достаёт запылённое воспоминание о бамбуковой роще, тягучем солнце и свежем воздухе, а глаза заливает красным воском — сколько там этого бамбука, сколько ещё палок заляпает кровью, сколько ещё людей должно умереть в жаре и лихорадке, чтобы несчастный бамбук пускали на миски и изгороди, а не на палки? Его выводят. Она врезается ногтями в кожу ладоней, дышит рывками, облизывает сухие губы, забывает, что они накрашены, и пояс стягивает слишком сильно, и заколка в волосах слишком тяжёлая, нельзя упасть, только не сейчас, она пообещала ему в своём сне, что пройдёт этот путь с ним от и до, иначе зачем всё это вообще. У него ссадина на скуле, гематома на подбородке, разбитые губы, рассечённая бровь, до холодной тошноты злые ядовитые глаза, Мэй отстранённо подмечает, что все, причастные к его страданиям, на место в раю могут даже не надеяться, хорошо если пустят в ад, и то это слишком милосердно. Она ловит его взгляд — Кадзу как будто чувствует, куда надо смотреть — шепчет так, чтобы прочитал по губам: «Я с тобой», и он отвечает дёрнувшимся уголком рта. Усмешка от досады, вот так бывает, пушистая, главное ты не подставься. Мэй знает, что не простит себе этого никогда, её совесть как будто нарочно протыкают насквозь, проверяя, сколько выдержит — сначала Аоговара, теперь это, и самое болезненное то, что он ни за что на неё не злится, а ведь она уже успела за свою недолгую жизнь привыкнуть к упрёкам и обвинениям. Ей на удивление не хочется плакать — только руки свело морозом и ноги приросли к камню, пошевелиться страшно, потому что сознание повисло на тонкой ниточке паутины. Палач обещал не ломать кости. Мэй отстранённо думает, что если он своё обещание нарушит, то придётся ему пожалеть, что однажды его родили на этот свет. Она снова смотрит на Кадзу — у него усталое, злое, бледное лицо, пряди сосульками свисают по лбу и к красивым скулам. Мэй зубами сжимает ненависть со вкусом железа — лицо, которое она бережно гладила пальцами, когда он наконец разрешил себе принять её заботу, сейчас в крови и ссадинах, они даже не представляют, кого тронули и кто за ним стоит. Звон в голове заглушает даже шум ветра. Палач замахивается, и кицунэ практически руками удерживает голову, чтобы не отвернуться, потому что страх захлёстывает с головой, сбивает с ног и ртутью течёт в лёгкие. Вдох. Раз. Кадзу сжимает челюсти, на лице ходят желваки, пальцы до белых костяшек хватают короткую цепь кандалов. Он дышит глубоко, в ярости дёргает плечами и снова находит взгляд Мэй, льдом окатывающий шипящие угли в голове. Мэй смотрит ему в глаза, держит взглядом, не отпускает. Одними губами шепчет: «Смотри на меня, я рядом». Он улыбается в ответ почти незаметно, знакомо только ей, на грани с удрученностью и злобой, трясёт головой, пытаясь стряхнуть пока ещё не прилипшие к коже грязные волосы. Два. Сжимает зубы, дёргает разбитыми губами, скребёт ногтями по деревянному столбу. Толпа смотрит напряжённо, сверлит глазами, цепляется за вспухшие раны на спине. Палач подкидывает палку в руке. Мэй зажимает внутри холодную колючую дрожь, скользит взглядом по разбитому красивому лицу синоби. От боли оно будто ещё сильнее подтянулось и стало острее — от скул до подбородка. По виску издевательски медленно стекает капелька крови, Кадзу только болезненно улыбается Мэй одними глазами. Время густеет и вытекает через пальцы. Она считает про себя: три, четыре, пять… восемь… пятнадцать… Удар. Толпа вздрагивает всем телом. Синоби скалится, лицо блестит от пота, ранка на губе лопается, по рёбрам струятся красные нити. Он роняет голову, волосы липнут к мокрой шее и к лицу, грудь и лопатки ходят от тяжёлых вдохов, руки висят в кандалах, проклятая палка блестит от крови. Она мысленно умоляет — ну посмотри же на меня, не отпускай, не уходи, только не теперь, рядом с ней стоят Масамунэ и Сино-Одори, но она и вовсе забыла об их существовании. Кадзу тяжело поднимает голову, Мэй вздрагивает. Яростные глаза затянуты туманом и смотрят куда-то сквозь толпу, разбитые губы покраснели от напряжения, рот приоткрыт. Она практически подается вперёд, чтобы схватить его взгляд снова, бросить якорь, задержать его в этом мире, потому что не уверена, что боль ещё не отговорила его поскорее всё это прекратить. Семнадцать… Восемнадцать… Люди вокруг жадно прислушиваются, надеясь схватить драгоценный стон или вскрик, но в ушах только отдаётся звон цепей и свист палки. Руки на мгновение напрягаются, но потом снова повисают в кандалах, которые царапают и натирают запястья. Кровь смешивается с потом и течёт к подбородку. Она сжимает зубы и мешает в голове проклятия напополам с молитвой, не зная, к кому обращаться. Велико милосердие — избить до полусмерти. Кицунэ мысленно готовится не спать ночами, сидеть рядом, обрабатывать раны и считать вдохи, потому что ей уже страшно, а ведь она даже не видела ещё толком его спину — сейчас он стоит к ней полубоком. Мэй осторожно переступает с ноги на ногу. Девятнадцать. Он скалится, тяжело сглатывает, со свистом выдыхает, упирается лбом в деревянный столб. Она смотрит прямо ему в глаза, и он перехватывает взгляд. Ей хочется плакать — кажется, он говорит ей: я устал, мне уже слишком больно. Мэй искренне жалеет, что нельзя хотя бы последний удар взять на себя, так же не принято, да и она благородная госпожа, никто бы не понял, а маски бы все упали, и ради чего тогда было так страдать и считать трупы на пути к чёртовым вратам? Она знает: он бы не одобрил. Он пошёл на это как раз ради того, чтобы они стали ещё на шаг ближе к цели, так что ей просто нельзя их никак выдать. Мэй вонзается ногтями в ладонь. Двадцать. В ушах гонг, по мышцам проносятся иглы, в голове бьёт — всё, всё закончилось, хотя ей с трудом верится, потому что кажется, что всё только начинается. Палач отходит в сторону. С бамбуковой палки стекает кровь. Кадзу шатко шагает вперёд, упирается в столб, плечи ходят вверх-вниз от тяжелого дыхания, он смотрит на Мэй сквозь жар и налипшие волосы, практически её не видя, и она снова шепчет ему одними губами: всё, всё хорошо, потерпи ещё чуть-чуть. Стражники рассекают толпу, которая теряет интерес к происходящему и расходится, отстёгивают цепи, под руки тащат его прочь. Синоби еле перебирает ногами, Мэй смотрит ему в спину и трясётся от внезапно захлестнувшего с головой холода. Надо уходить. Сино-Одори осторожно касается её локтя, кивает в сторону выхода с площади, Масамунэ сосредоточенно и настороженно смотрит на белое фарфоровое лицо гейши. Мэй лихорадочно улыбается, кивает в ответ — сильнее положенного — и на прямых ногах следует за своей «служанкой». Кицунэ никогда не чувствовала себя настолько пусто и холодно, чтоб ни одной мысли в голове, только противный монотонный звон и солёная горечь внутри, а хуже всего — яркие всполохи с прикованным к столбу телом перед глазами. Она не знает, как будет спать ночью, может, и не будет, она вгрызается в надежду, что через много лет, когда она проснётся от кошмара с кровью и бамбуковой палкой, он просто успокоит её тёплыми шелестящими словами, но пока ей остаётся только умолять его выжить. Мэй проходит слишком длинный путь по саду с слишком жарким плотным воздухом, пока не доходит до нужной двери. Она ловит за хвост мысль, что увидеть его ей действительно страшно — глаза сами собой захлопываются, когда в комнате с прикрытыми ставнями она видит накрытое белой тканью тело. Могильным холодком проводит по лицу — вот точно так же лежала госпожа Сумико, в таком же белом саване, и Мэй ударом хлыста отгоняет скользкую мысль, потому что он-то жив, белой тканью накрыта только спина. Она остаётся в комнате одна, на цыпочках подходит к нему, осторожно садится на колени. Он в сознании, тяжело, но размеренно дышит, смотрит на неё сквозь дымную пелену, чуть дёргает щекой, видимо пытаясь улыбнуться. Мэй подаётся вперёд, наклоняется к его кисти руки, касается одними губами, прижимается лбом, впитывая его тепло и делясь своим одновременно, потому что холода на двоих уже хватило, больше не нужно. Она чуть отстраняется, смотрит на разбитую скулу, тихо спрашивает: — Язык, щёку не прикусил? Крови внутри нет? Он еле качает головой, и она понимает, накрывает своей рукой его, гладит тыльную сторону ладони, слушает хриплое дыхание, считает вдохи, но на двадцати вздрагивает и считать больше не может. Мэй знает — он никогда не расскажет, что там на самом деле было и что чувствовал, остаётся только собирать паззл по обрывкам его кошмаров, узору шрамов и тьме из злого взгляда, но где-то внутри упрямо разгорается надежда, что когда-нибудь он обронит хоть пару слов, чтобы легче стало дышать без этих камней в груди. Кицунэ тихонько отодвигает уголок ткани с нераненого плеча, гладит его подушечками пальцев, не выдерживает груза собственных камней и шепчет что-то, успокаивая его и себя одновременно. Кадзу почти незаметно улыбается краешком разбитых губ, потому что её слова лечат лучше любого лекарства, и можно начинать отсчёт до того, как боль станет постепенно разжимать когтистые лапы. Ему так не хочется, чтобы она видела его таким — он сейчас слабее, чем когда-либо, а она снова рядом и снова всё понимает, и ему так горько от этого, потому что он давно пообещал себе, что никто не заметит его слабости, а судьба как назло распоряжается наоборот. Он почти не чувствует тупой боли и жара в спине, когда Мэй гладит его плечо и уговаривает, что всё будет хорошо, и так хочется ответить ей, успокоить её саму, потому что Кадзу остро чувствует, как подрагивают тонкие пальцы, но губы слиплись от крови, а во рту мерзко сухо, и получится только простонать и напугать её ещё сильнее, поэтому лучше пока молчать. Он прикрывает глаза, надеясь хоть ненадолго заснуть, пока боль снова не обрушилась горячим потоком. Мэй позволяет себе заплакать только когда Такао появляется в комнате.