Душа моя

Только лишь поверь, Что ночь сильнее дня Мираж — Наступает ночь

Лисичка никогда не боялась тьмы — она разговаривала с ней, дружила с самого детства, видела в ней то, что другие не хотели или боялись рассмотреть. Ичиро замечал, что его маленькая дочка, чем-то странно отличавшаяся от других детей — любознательных, светлых и активных — иногда не спит и смотрит на молочный изгиб луны. Юная кицунэ, которая даже тогда не знала о своём происхождении, по ночам незримо колдовала, соединяла звёзды в фигуры-созвездия, вбирала в себя бархатную чёрно-синюю тьму, чтобы она окрасила её глаза. Мэй слушала легенды, сказки и мифы — о ёкаях, что водятся в лесах и утаскивают маленьких детей, заманивают в озёра, похищают с рисовых полей. Слушала и пыталась поверить, но внутри себя не находила даже тени страха — и неудивительно, ещё бы маленькая кицунэ боялась себе подобных, духи ёкаев нашёптывали ей во снах, что бояться их нечего. Знали бы соседские детишки, кому рассказывают страшные сказки… Молодой майко надлежало высыпаться, чтобы выглядеть свежо и показывать гостям фарфоровую белую кожу без морщин и синяков под глазами, но именно в густой ночной тьме веер танцевал в её руках — будто бы сам, будто зависая в среди золотых звёзд и птицей опускаясь в лёгкие руки. Танцуя днём, демонстрируя свои навыки наставнице, Мэй вытаскивала из груди остатки звёздной пыли, чтобы танец получился ещё более волшебным. Она не зря выбрала учиться колдовать иллюзии, когда Такао взялся тренировать её. Выпуская послушников и срывая с пальцев чёрных летучих мышей, она чувствовала, как сама становилась той ночью, как из груди не сыплется звёздная пыль, потому что в ней уже — целые звёзды, соединившиеся в сверкающие созвездия. Мэй отдала целое сердце этой маленькой, скрытной деревушке синоби, в которой ночное небо было будто бы ещё ближе к земле, вокруг которой за тёмными стволами деревьев мелькали полыхающие глаза ёкаев, выбравшихся из тех детских пугающих легенд. Она узнала тьму и в его глазах — колючих, злых, холодных, только это была не та привычная волшебная темнота из её детских ночей, а острый чёрный мороз, который не отпугивал разве что ёкаев. В один из взглядов Мэй поняла: у Кадзу не было никакого волшебного детства, не было — или он вовсе не помнит — ночей, пропитанных незримой магией, тёплых молочных звёзд и серебряной луны, а был только горький сухой пепел, который запорошил все детские воспоминания. Но почему-то она этой тьмы не боялась. В её звёздах было столько тепла, что даже его колючий холод начинал отступать. Морская вода сверкала зеркалом под крупной луной, и Мэй пятый раз обещала себе оторваться от этого вида и пойти спать, чтобы выглядеть подобающе принцессе. Она до сих пор ловила себя на мысли о том, что с трудом верит в свой титул, будто это актрисе предоставили играть такую роскошную роль. Госпожа Ёсинага лишь притворяется, очень хорошо притворяется, что она — из великого рода Ирис, и все ей верят, только она не верит сама себе. И потом снова вспоминает, что больше обманывать себя не нужно, надо наоборот заставить себя поверить в то, что данная ей роль — её жизнь на самом деле. Мэй отрывается от окна, бросает последний взгляд на луну в серебряной пыли. Кицунэ аккуратно вытягивает из волос гребень, позволяя чёрной волне рассыпаться по плечам, кладёт его на столик, тянется к поясу, чтобы развязать его, и… Сино-Одори еле слышным шелестом проскальзывает в покои новоиспечённой принцессы. — Мэй, он там ждёт тебя, — произносит она так же тихо и шелестяще, как недавно вошла. — Кто? — Срывается с губ кицунэ. Во тьме она с трудом различает отрицательный кивок головой своей «служанки» и вздрагивает от холодной волны в груди — что произошло? Кто её ждёт? Что-то срочное? Она озирается на лежащий неподалёку гребень — нет, снова соорудить причёску не успеет, пальцы вопреки натренированной выдержке и холодности подрагивают от волнения, сейчас на волосы уйдёт времени куда больше обычного. Она не у себя дома. О ней узнали многие, а её статус дал ей дорогие кимоно от Сёгуна и отравленные стрелы, направленные в грудь, от тех, кто не желает видеть никакую принцессу или не верит «самозванке». Безопасность Мэй заканчивается ровно тогда, когда от неё отходят её друзья, способные встать на защиту. Хотя, как показал инцидент с пирожными, даже если кто-то из них рядом, это всё равно не гарантирует безопасность. Молодая кицунэ очень нравится смерти, которая теперь следует за ней неотрывно. Мэй зажимает колючее беспокойство под рёбрами, цепи обвивают лодыжки и тянут назад — не ходи, глупая, под покровом ночи, не своей ночи, ты здесь не хозяйка, ты никто, твоей крови хочет каждый, кто хоть раз тут тебя видел, останься в покоях, тут безопасно… Кицунэ трясёт головой, останавливает безумный поток, который пронёсся в голове за целую вечность — для неё — и всего за две секунды — на самом деле. Она еле заметно вздыхает и идёт к Сино-Одори — будь что будет. Этот ёкай её не обманет, Мэй это чувствует, а разве может кицунэ не доверять своим чувствам? Они петляют по тёмным коридорам, еле слышно шуршат кимоно. Обе девушки прекрасно ориентируются в темноте и выходят на улицу без малейшего шума, проскользнув мимо ночной охраны и не задев по пути ни одну вазу с икебаной. Гейша смотрит на свою подругу — она прекрасно вжилась в роль служанки высокородной госпожи, держится подобающе, при этом не зазнаётся и не теряет хватки. Мэй знает: паучиха не предаст свою привычную жизнь в лесу и охоту на живность. Местные «деликатесы» хищнице не по душе. Ночь пахнет морем и прохладным ветром, и за пределами дворца это чувствуется ещё острее. Мэй прищуривается и оглядывается, но никого не видит. Удивлённо оборачивается на Сино-Одори, которая лукаво улыбается и кивает куда-то в сторону узкой тропинки, ведущей в рощу. Кицунэ изумлённо распахивает глаза: подруга зовёт её в тёмную чащу, но при этом интуиция молчит и не предупреждает ни о какой опасности. У Мэй голова идёт кругом, она в растерянности массирует виски. — Си… Нанами, при всём уважении, но куда ты меня хочешь увести? — шёпотом спрашивает кицунэ. — Никуда, госпожа, — ехидно отвечает ёкай, — не волнуйся и иди уже. — Там темно! — звенящим удивлением шепчет «госпожа» — Я поклялась молчать! — так же вторит ей Сино. Мэй отходит, скрещивает руки на груди и требовательно смотрит на подругу. Они стоят в тени, но Нанами заметно нервничает: оглядывается, проверяет, чтобы никто их не заметил, не выдерживает, берёт её за локоть утягивает назад, где Мэй стояла до этого. — Подставляешься ведь! — с оттенком испуга шепчет ёкай. — И подставлюсь ещё больше, если пойду невесть куда, так ещё и ночью, — спокойно отвечает кицунэ. — Ты думаешь, я бы подвергла тебя опасности? Гейша не успевает ответить, что нет, конечно она так не думает, просто на её долю уже столько всего выпало, ходить и не оглядываться стало просто невозможным — сзади неё чуть колышется воздух и раздаётся шелестящий голос: — Здравствуй, осторожная. — Я клятву сдержала! — Сино вскидывает руки ладонями вперёд. — Молодец, спасибо тебе. — Серьёзно отвечает Кадзу. Мэй поворачивается к ниндзя, улыбка сама освещает девичье лицо, вторя лунному свету. — Мне ведь стоило догадаться… — Мне тоже, разумная. — Он улыбается уголком губ в ответ. Мэй очень хочется его поцеловать. — Правильно сделала, о своей безопасности заботишься. Сюрприз хотел сделать, не подумал, как со стороны смотреться будет. У кицунэ разгорается костёр в груди — они столько вот так не беседовали, без постороннего присутствия, не прячась, смотря друг другу в глаза, пусть даже при свете луны, а не солнца, чтобы не приходилось обходиться осторожными быстрыми взглядами, словно вопрошающими: «Ты здесь, рядом?» Кадзу берёт её за руку, гладит кончиками пальцев ладонь. Оглядывается, благодарно кивает Сино-Одори, которая неслышно уходит. Проверяет, чтобы никто не следил за ними, и ведёт Мэй за собой, по той самой узкой нити тропинки, и она понимает, что ночь, вообще-то, и правда не её, потому что она принадлежит им обоим, и никто у них этого отнять не сможет. Мэй не спрашивает, куда он ведёт её — просто идёт рядом. Спрашивать и не хочется. Вообще говорить не хочется — ни к чему слова двоим, понимающим и любящим ночь и друг друга. Синоби не отпускает её руку. Тут, вдали от требовательных взглядов, можно снять холодный фарфор с лица и наконец разрешить себе чувствовать то, что чувствуется: большое звонкое счастье, переходящее в восторг. Ниндзя не умеет выражать свои эмоции на полную, поэтому его костёр в груди отражается на лице лёгкой полуулыбкой, когда Мэй ещё чуть-чуть сжимает его ладонь. Даже обычно холодные, острые глаза стали теплее. Тёмная тропинка ведёт через густой лес, склонившийся над двумя тихими путниками, оставляя тонкую полоску ночного неба с рассыпанными звёздами. Мэй улавливает тихое хлопанье крыльев ночной птицы, взглядом цепляет еле покачнувшуюся ветку. Спящий на первый взгляд лес не спит — он следит за своими гостями, смотрит на них глазами всех своих обитателей. Мэй старается тише дышать: она будто вошла в чужой богатый дом, где нужно показать свои манеры, чтобы понравиться хозяевам. Деревья перед ними расступаются, распахивая взору небольшую опушку на обрыве, под которым вьётся тонкая ленточка реки. Мэй старается не дышать вообще, боясь проснуться и понять, что эта ночь — последний сон перед наступающей борьбой, но прохладный ветер, перебирающий пряди распущенных волос, шепчет, что всё реально. Речка прыгает по холмам, взбирается к деревушке на возвышенности и там исчезает. — Случайно это место нашёл, когда округу изучал. Решил — тебе понравится. Мэй не может сдерживать улыбку от удовольствия — он сейчас говорит тем бархатным тёплым голосом, какой она слышала, перерезая зимой кожаный ремешок с его запястий. — Кадзу… — Восхищённо срывается с её губ. Как будто он наколдовал это место специально для неё, зная, что у неё кружится голова от восторга в такой атмосфере. Мэй сжимает его крепкую шершавую ладонь, не в силах оторвать взгляд от залитого луной пейзажа. Только сейчас она вспоминает, что успела до этой прогулки распустить волосы, и за спиной вдруг вырастают крылья от ощущения полной свободы, от отсутствия необходимости надевать фальшивую улыбку и держать голову чуть выше обычного из-за тяжёлых украшений. Мэй чувствует, как Кадзу заходит за её спину, утыкается носом в затылок и обнимает, прижимая к себе. По телу разливается тепло с привкусом уюта, когда бояться больше совсем нечего, можно даже закрыть глаза и упасть назад, потому что тебя поймают. Она кладёт свою ладонь на его руку, гладит большим пальцем выступающие костяшки, а он целует её висок. Ему удивительно спокойно — он давно не жил с уверенностью, что никто не нападёт и ничто не угрожает. Лёгкий игривый ветерок забирается за ворот кимоно, поглаживает кожу, заставляет ёжиться и вести плечами. Кицунэ аккуратно выныривает из объятий синоби, смотрит ему в глаза, обвивает руками его талию, чуть наклоняет голову. Время тягучим мёдом стекает по небу. — Знаешь, я ведь думала над твоим предложением… Она замолкает на мгновение, подбирая слова. — Каким, таинственная? — Про то, что можешь спрятать меня. Увести отсюда, чтобы я жила спокойно. — Тогда можно было, сейчас уже сложно. Засветились. Многих убрать придётся, чтобы скрыться. — Я не про то, — Мэй посмеивается, — я хочу поблагодарить тебя за это. Кадзу дёргает щекой — «Ну хватит тебе, красивая, было бы за что». — Нет-нет, погоди! — Кицунэ ловит его выражение лица и спешит объясниться. — Ты — тот человек, кто видел меня почти в любых ситуациях и уж точно во всех… воплощениях. И кто не испугался, понимаешь? Не испугался, не использовал, не бросил, когда была не нужна… — Ты всегда была и будешь нужна. — Возражает синоби. — Вот я про это и говорю, — Мэй кладёт руки ему на плечи, серьёзно смотрит в тёмные глаза с отблесками луны. — Я не знаю, что ждёт нас впереди, какие там, в будущем, испытания, но что я точно знаю — так это то, что мы всё сможем, всё преодолеем. Ведь мы нужны друг другу, а этого уже достаточно, чтобы справиться с любыми трудностями. Мэй выдыхает: с удивлением — что выплеснула всё искреннее, что собралось на душе, с облегчением — что подобрала наконец нужные слова. Кадзу не улыбается — он абсолютно серьёзен, аккуратно заправляет за ухо тонкую чёрную прядь, выбившуюся из длинных волос девушки. — Что бы ни было — я рядом. Никогда не стесняйся и не бойся помощи у меня просить, куда бы ни закинуло. Судьба непредсказуема, ты знаешь. Нас свела — это ей спасибо, но что ещё удумает — не угадаешь. Ты учись помощи просить, а я буду учиться её принимать, — голос льётся тепло и мягко. Ночь сгущается, луну затягивает тёмной ватой, гася белый свет и скрывая двух людей, сияющих так ярко, будто луна с неба стекла к их ногам. — Спасибо, Кадзу. Он смотрит в её глаза лишь мгновение и вместо ответа притягивает ближе к себе, целует смело и практически настойчиво, оставляя Мэй право самой решить, чего она хочет. Кицунэ приподнимается на носочки, обхватывает ладонями его лицо, целует уже смелее, запрокидывает голову, когда синоби легко целует белую кожу на шее, пахнущую камелией. Рука скользит под широкий ворот кимоно, губы касаются ключиц, ветер забирается в волосы. Мэй рисует тонкие узоры на широкой груди ниндзя под распахнутым кимоно, еле касается белых шрамов, по рукам бежит ток, вспыхивая искрами на кончиках пальцев. Кадзу ловит её руку за запястье, приподнимает её лицо за подбородок, целует нижнюю губу, и осторожно, медленно отстраняется, переплетая свои пальцы с её. Кицунэ моргает, прогоняя из глаз пелену. С полуоткрытыми губами, распахнутым воротом и растрёпанными ночным ветром волосами она похожа на богиню, шагнувшую с луны на землю. Во взгляде синоби плещется восхищение, он целует её ещё раз, и шепчет: — Удивительная… Нужная, такая, какая есть. Всегда. Помни об этом, когда кисло становится. Мэй чувствует, как краснеет, по привычке смущённо отводит глаза, подрагивающими от возбуждения пальцами поправляет кимоно, благодарит духов, что их такими сейчас никто не видит. Потому что в целой жизни ей не стыдно, кажется, только перед ним. Темнота сгущается окончательно, прячет луну в чёрный карман из облаков. Кицунэ и ниндзя, ориентирующиеся в темноте, найдут дорогу назад, но принцессе точно надо вернуться в свои покои до утра, чтобы её не хватились. Ночь медленно вытекает водой сквозь пальцы, как ни сжимай кулак — всё равно закончится, и Мэй только вздыхает от щемящего в груди нежелания отпускать эти моменты. Когда такое ещё повторится? Когда ниндзя с колючим голосом и ласковыми словами снова вытащит её из клетки и покажет, каким свежим бывает ветер? Гейша бережно убирает воспоминание об этой ночи в своё сердце под отдельный замочек, и будет доставать его каждый раз, когда становится, как говорит Кадзу, кисло на душе. Или когда просто хочется вспомнить, насколько в этой жизни бывает хорошо и сколько в ней на самом деле любви. — Люблю тебя, пушистая, — он крепко её обнимает и легко целует в макушку. — И я тебя, — с улыбкой отвечает Мэй. Эта ночь, конечно, закончится, но за ней будет ещё целая бесконечность таких же прекрасных.