Душа моя

Маленький зверёк, охотниками загнанный, не боялся больше ни за кого, кроме себя, потому что много слишком стало за спиной холодных призраков и мало ничтожно в сердце места для смятения. Выучил он урок один: если за кого-то боишься, лучше сразу беги, не то смерть догонит первой. В детстве страшных сказок о тёмных духах и колдунах не слышал: сам тёмным духом во плоти стал. Слышал только, что где-то в таинственной груди есть сердце, которого он не знал, давно уже ничего не чувствовал, кроме тяжёлого холодного камня, который так давил на рёбра. Но к боли привыкаешь. Земля стылая тёплой кажется, когда спишь на ней десятое полнолуние, камень твёрдый — подушкой пуховой, когда двадцатый рассвет на нём встречаешь. Сказки сам себе сочинял, когда колючие звёзды на глазах оседали, когда мышцы холодом сводило, когда ночь тугой лентой лоб стягивала. Колыбельные звери дикие пели, кружа зубастыми идолами, луной сотворёнными. Видел он земли далёкие, холодные, на родные не похожие, с каждой ночью всё более чужие, скалами из земли торчащие, холодом кусающие. Цветов не различал: всё в серое стекалось, все краски ветром сдувало, глаза застило, кровь морозило. Кто такой — не знал. Почему жил здесь — не знал. Почему вообще жив был — не помнил. Вроде умереть было предначертано, а не умирал. Как умереть — не понимал. А когда понимал — забывал сразу же. От красоты чужого края с ума сходил — дрожал мелкой дрожью при виде скалы, в небо вонзающейся, при виде реки, льдом закрытой. Знал только, что не его это всё. А что его — не знал. Искал порой что-то или кого-то во снах, где сознание было крепче и чище, только земля из-под ног уплывала. А как просыпался — вспомнить не мог. Если просыпался, потому что, бредом окутанный, не различал порой, что есть сон, а когда этот сон в реальность перебирается. Иногда мучался, иногда в забытье холодной реки окунался, но что полуживой тенью по земле скитается — всегда помнил. Помнил, что всегда холодно. Что всё тут слишком высокое — деревья колючие, горы отвесные, небо ледяное. Сказок страшных в детстве не слушал, сам себе их сочинял, в бреду луне пересказывал. Испугался, когда тёплая ладонь лба коснулась… Просыпается с ощущением стекающего по телу холодного сна. Вдыхает тёплый воздух, и по рукам пробегают искорки от ощущения запахов. Глаза ещё два мгновения стеклянно смотрят в тёмное небо. А нет, и не небо это вовсе — потолок. Внутри как будто заводят ключом память, он почти что вздрагивает, замечает в темноте её, понимает, что лежит на её коленях, прямо взял и уснул, а мягкое прикосновение вывело его из чужих холодных земель. — Не знал бы тебя, таинственная, подумал бы, что околдовала. — Получается более хрипло, чем он хотел. — Почему же? — В темноте еле заметно мерцает её удивлённый взгляд. — Кошмар снился. Будто один, в чужом месте. И не так, как в жизни, когда ещё встретить кого-то можешь, а совершенно один. Сам себя забыл. — Кадзу замолкает слишком резко, усилием останавливает поток слов, когда ему начинает казаться, что он нагружает её своими переживаниями слишком сильно. — Теперь я точно знаю, как понять, что тебе что-то страшное снится. У тебя по лицу словно тени бегают, и я вижу такое второй раз. Мэй вздыхает: она помнит ту ночь. Весенний ветер, слишком холодная простыня и слишком горячие губы, искры с пальцев, и шёпот — такой жаркий и искренний, что мурашки по спине при одном воспоминании. И холодные глаза она тоже помнит, хотя уж их-то будет помнить всегда — и в этой жизни, и в любой следующей. Она догадывается: горю, может, и нужны разговоры, только оно их боится, потому что чернота из души всегда медленно, но вытекает наружу именно через слова, а любой тьме хочется где-то жить. Мэй не хочет ни бросаться спасать его, ни торопить с исповедью, потому что кроме тьмы в тех глазах она видит каждый раз и необыкновенную стальную силу человека, который научился выцарапывать из лап смерти свою жизнь даже тогда, когда это кажется практически невозможным. Кицунэ краем глаза видит, как он неподвижно сидит рядом с ней, скованный остатками сна, чуть склонив голову, из-за чего выбившиеся тёмные пряди волос мягко ложатся на скулы. Она осторожно, словно боясь разбудить, кладёт голову на его плечо, улавливает исходящий от одежды запах леса и костров. Жёсткой ладонью он мягко обнимает её за талию, щекой осторожно прислоняется к её макушке. Волосы гейши распущены и спадают на плечи, не собранные заколками и гребнями. На мгновение у него замирает сердце — они столько прошли вместе, он так привык видеть и чувствовать её рядом, что будто и перестал ценить это вовсе, привык к её голосу, рукам и внимательному взгляду. Приближение битвы, исход которой не известен никому из огромного отряда, тревожно царапнуло сердце. Он ведь буквально может потерять её. Самому на задания идти легче — отвечаешь только сам за себя, даже когда идёшь с напарниками из клана, ведь они такие же профессионалы. Он представляет: там, куда они пойдут, настоящее кровопролитие. Летящие огненные стрелы, звенящая сталь, холод, кровь, грязь, застывший в воздухе запах железа… Может, впервые ему не всё равно, потому что будет он там не один, будет рядом та, за жизнь которой больше, чем за свою боится. Похлебавший чужой крови и привыкший к запаху гари знает ужасов куда больше, чем следовало бы. В воздухе тяжёлым облаком повисло напряжение. Как запах грозы, который ни с чем не спутаешь. Во полудрёме кицунэ молится, чтобы всё было хорошо. Она больше не может ничего придумать — только простое «всё будет хорошо». Ей бы обмануть себя, что там выживут все, но юная гейша понимает, что в собственные сказки верить сейчас опасно. Хотя так хочется. Сжаться бы сейчас маленьким котёнком в крошечный комочек, устроиться у него на коленях и заснуть, да чтоб завтра ничего страшного не было, чтобы вообще не было ничего страшного впереди, живут же люди спокойно, так за что ей это всё? Мэй про себя вздыхает: да за то, что не было бы у неё всего этого без того страха, через который она прошла. За всё надо платить. Ей — так точно. Так что же, жалеет маленькая лисичка, что отплатила своим спокойствием за шанс быть с Кадзу? С человеком, которого бы никогда в жизни не заменил ни один богатый покровитель гейши? С шиноби, с которым не страшно умереть? Кицунэ ухмыляется: в жизни не всё так просто. Хотеть с кем-то засыпать — ещё не показатель, потому что настоящую привязанность покажет желание с ним просыпаться. Так, наверное, и с жизнью: хотеть с кем-то прожить жизнь — это действительно много и по любви, но вот захочешь ли ты умереть рядом с ним? Осознание внезапным ледяным ветерком проносится по тёплой уютной комнате: смерть — процесс интимный. С кем её захочешь разделить — того и любишь больше всех. Она внезапно для себя вздрагивает, открыв глаза, как от громкого звука, и в висках колотится. Мэй лежит на коленях у Кадзу, с досадой думает: заснула. И вновь проснулась в тревоге, будто что-то холодное и страшное провело когтями по лицу. Эта ночь какая-то бесконечная, переполненная мыслями, как бы её в одиночку прожила — даже думать не хочет, а вместе они уж точно со злыми духами справятся. Хотя есть ли духи злее собственных тревожных мыслей? Кицунэ аккуратно приподнимается, Кадзу мгновенно просыпается, заспанными глазами смотрит на неё, и Мэй видит, как же он устал — то, что обычно скрыто за злостью или безразличием, на миг видно в заспанном взгляде. Тоже кошмары мучают? Она обнимает его, кладёт голову на плечо. Сильные твёрдые руки мягкими перьями касаются талии, пальцы слегка скользят вдоль спины. Лёгкая дрожь проходит по телу. Это не похоже на ту дрожь, которую она чувствовала в деревне ниндзя, когда они только начали познавать друг друга, проводя вечера в поцелуях и объятиях. Когда каждое касание было иным, волнующим до обморока, когда из-под пальцев летели искры, а зимний воздух распалялся до летнего жара. Здесь по-другому: без жара и крови к щекам, с согревающим спокойствием, которое проникает в кровь. Кадзу обнимает её крепче, прижимая к себе, смотря куда-то за её плечо, в самую глубину своего до одури холодного сна, который только сейчас кажется наконец страшным, а не привычным. В любом мраке можно жить, ко всему привыкаешь. Из любой тьмы больно уходить — она мало кого отпускает легко, практически даже никого. Уходя, просить помощи сложно — во тьме такая просьба не нужна, там умираешь сам, медленно и тоскливо, никто в этом не поможет, а другой цели там нет. Когда наконец нащупываешь свет, понимаешь, что только сейчас начал дышать, до этого только хрипел. Кадзу устало утыкается носом в плечо Мэй. Она ласково гладит его по спине. Ничего, родной, мы вместе любую долину смертной тени пройдём, я тебя не брошу, как не бросил и ты меня… Он хочет ей подарить что-то прямо сейчас — что-то успокаивающее, со всей накопившейся большой любовью, показать, что с ним она может не бояться. Умел бы петь — да голоса нет, так что придётся без мелодий. Кадзу вспоминает, чем спасался в самые холодные и страшные вечные минуты, когда смерть казалась единственным безболезненным исходом — сказками, которые то ли глубоко в детстве своём слышал, то ли сам себе сочинял, чтобы с ума от страха и темноты не сойти. Сейчас пришло время спасти и себя, и её. — За очень глубокой рекой, где плавают большие сомы… — шелестящим, чуть вибрирующим голосом неожиданно начинает Кадзу. Мэй не скрывает улыбки. — По дороге через лабиринт из острых камней… В тёмном лесу, где живут злые звери… Есть поляна. На ней — самые красивые цветы. Гейша почти не дышит, будто боится, что прослушает что-то важное. Она практически плачет от осознания того, как сильно он раскрывается перед ней, как говорит не привычными ножами-фразами, но будто поёт, читает заклинание. — Мы переплывём через эту реку, пройдём дорогой лабиринт острых камней и не испугаемся клыков и зубов в темноте. Сглатывая слёзы, Мэй тихо произносит: — Не испугаемся. Потому что мы — друг у друга. И увидим самые красивые цветы… — Да, родная, увидим. — Он касается губами её макушки. Чуть помедлив, продолжает. — Я в детстве, кажется, сказок не слышал. Только эту откуда-то помню. Может, она для тебя специально. — Я тебе много сказок расскажу, хочешь? За всё твоё детство. Про всех-всех, кого попросишь, добрых и злых, красивых и не очень, волшебных и обычных. Каждый вечер буду рассказывать, может, и сочинять сама начну… — Хочу. — Сглатывая ком в горле, шёпотом произносит Кадзу. — Значит, решили, — с улыбкой произносит кицунэ, не заглядывая ему в глаза — знает, что он сейчас чувствует, не хочет, чтобы смущался. Такие непривычно сильные эмоции надо проживать бережно, не пугаться и не смущаться их, поэтому она осторожно берёт его ладонь в свою, мягко гладит острые костяшки, слушая намеренно глубокое дыхание. — Только выживи, неведьма. — Слегка дрогнувшим голосом говорит Кадзу. — Мне только твои сказки нужны, ничьи больше. — Выживу, обещаю. И ты пообещай. Огонь из очага бросает тень на стены шатра. Ночь бесконечна, пока они сами не найдут из неё выхода. — Обещаю. Это обещание обязательно надо сдержать.