violet disposition

За три недели до семнадцатилетия Мицуба проваливает экзамен по вождению. За полторы недели до семнадцатилетия Мицуба успешно сдаёт экзамен по вождению. – Со второго раза - тоже неплохо, – говорит ему мама, когда через несколько дней ему по почте приходит новое и блестящее мотоциклетное удостоверение, а внутри - старая и уродливая фотография на паспорт. Он отчаянно надеется, что его никогда не остановят, чтобы проверить документы, потому что он сильно сомневался, что в нем можно узнать человека на фотографии – волосы разделены ровным пробором на две нелепые занавески по обе стороны лица, равнодушное выражение. Совсем не милый. Коу громко фыркает, когда видит фотографию, и Мицуба едва удерживается, чтобы не пнуть его ногой. Он открывает свой блокнот – "остался один год - так сделай его достойным" – и с чувством выполненного долга ставит галочку рядом с пунктом "научись водить мотоцикл". Зима, наконец, сдаёт позиции; на деревьях начинают распускаться новые листья, и улица теплеет, потихоньку стряхивая иней и сосульки с ветвей деревьев. Мицуба любит весну – он наслаждается яркими красками, ароматом распускающихся цветов, ощущением мира, робко пробуждающегося от трехмесячного сна. А ещё потому, что весной у него день рождения (целый день, посвящённый его собственному существованию – на что ещё жаловаться?) Но, проснувшись утром в день своего семнадцатилетия, он вдруг понимает, что это ещё одно ужасное "последнее". После этого – больше никаких дней рождений. Этой мысли достаточно, чтобы испортить ему настроение ещё до того, как он успеет окончательно проснуться. (Мысль о том, чтобы встать с кровати, внезапно кажется не столь уж привлекательной.) Семнадцать – вот последний порог, который он успеет преодолеть. Такова печальная правда. Каждый раз, как он думает, что смирился с мыслями о "последних" вещах, и с тем, что для него все кончено, другая такая вещь выбивает твердую почву у него из-под ног. Он боится дня, когда лето подойдёт к концу и тёплые сентябрьские ночи снова вступят в свои права. Мицуба сжимает простыни в руках, вжимаясь в гору плюшевых игрушек и думает, что ещё никогда не плакал в свой день рождения. – По крайней мере, тебе успело исполниться семнадцать, – говорит Коу, сидя в кресле, скрестив ноги – с рубашкой, завязанной вокруг талии. У него словно есть шестое чувство на точное понимание того, когда Мицуба просыпается. Коу одет по-летнему, хотя до лета ещё далеко, и Мицуба обязательно посмеялся бы над ним, если бы не болезненная зияющая рана, вновь открывшаяся в его груди. Вместо этого он бросает в сторону Коу свирепый взгляд. – Начинаешь день с обвинений, а? Хоть с днём рождения меня поздравил бы, тупая серёжка! – С днём рождения! – звенит Коу, пропуская мимо ушей первую часть. – Я не пытаюсь тебя задеть, честно. Знаешь, тебе приходится делать много первых шагов. Тебе впервые должно исполниться семнадцать – даже если это твой последний день рождения. Иногда слова Коу имеют смысл, и этот факт всегда болезненно напоминает Мицубе, что он любит его даже больше, чем слишком. Этих слов достаточно, чтобы поднять его с кровати. Его день рождения приходится на будний день, так что ему все равно приходится готовить завтрак и идти в школу, что совершенно неприемлемо в столь важный день. По крайней мере, погода достаточно милосердна – чистое голубое небо и чайки, кружащие над крышей; прохладно, но спокойно, все как Мицуба любит. Он забирает у Коу свой шарф, натягивает рукава кардигана поверх протезов на пальцах и надеется, что облака вдалеке вскоре не станут грозовыми. Йоко и Сато встречают его не в классе, как обычно, а у школьных ворот, вручая ему именинные кексы, на которых Сато никак не мог зажечь свечи. Мицуба закрывает глаза и загадывает желание. Йоко прячет под столом коробку размером больше, чем его собственная голова, и он передаёт ее Мицубе сразу, как они заходят в класс. – Там подарок от нас двоих, но ты пока не открывай! А то испортишь сюрприз, узнаешь, что задумала твоя мама,– инструктирует его Йоко. – А тебе откуда знать, что задумала моя мама? – спрашивает Мицуба, встряхивая коробку, чтобы попытаться оценить содержимое. Звук довольно громкий, так что его догадка о большой плюшевой игрушке отпадает. – Мы в сговоре с Коу, который сговорился с твой мамой, – обьясняет Сато. – Ещё раз скажешь слово «сговорились»...– грозит Мицуба, не зная, то ли ему растрогаться, то ли возмутиться тем, что друзья плели интриги за его спиной бог знает сколько времени. – Не могу поверить, что вы замышляете заговор без меня! Оставить меня! Исключив из разговора! Я умру от пренебрежения, вашего предательства… Сато запихивает ему в рот ещё один кекс, эффективно заставляя замолчать. В школе все как обычно, если не учитывать то, что Мицубе приходится постоянно перепрыгивать через коробку, стоящую рядом с партой. Коу, как и всегда, ждёт его у ворот, и Мицуба слегка журит его за то, что тот сговорился с Юки без его ведома, но все равно принимает молчаливое предложение держаться за руки по дороге домой. Мицуба ненавидит то, как до больного хорошо их руки подходят друг другу. Он жалеет – жалеет, что не смог узнать Коу до того, как тот решил бросить свою жизнь в огонь. (Они до сих пор не говорили об этом – о том, что Мицуба узнал в кафе в тот холодный зимний день. Мицуба знает об этом, и Коу, кажется, знает, что он знает, но слова не слетают с их губ. Ни один из них не заговаривает об этом первым.) – Прости, что ничего не подарил, – говорит ему Коу, пока они подходят к дому. – На твой день рождения. Если бы он только знал, как выразить свои чувства, Мицуба сказал бы ему; ты и так дал мне очень многое. Но если Мицуба Соскэ и испытывает сложности с чем-либо, так это с выражением своих чувств. – Не прощу! Мое сердце разбито, – отвечает он вместо этого, просто надеясь, что его имитации той же яркой улыбки, что у Коу, будет достаточно. Коу готовит ему блинчики, Мицуба делает уроки за кухонным столом, подавляя желание заглянуть в коробку с подарком. Он снова трясёт ее, прислушиваясь к тому, как что-то внутри гремит. Когда его мама возвращается домой с пустыми руками, Мицуба начинает что-то подозревать. — Мы идём ужинать в ресторан, – объявляет она, отбирая последний блинчик. – Но сначала, если ты готов выделить часть призовых денег с фотоконкурса – мы поедем посмотреть подержанные мотоциклы. Невидимый Коу, сидящий на кухонном столе, улыбается ему. Мицуба думает, что для последнего дня рождения это не так уж и плохо. *** В коробке лежит мотоциклетный шлем – нежно-розовый, с парой кошачьих ушек на вершине. Мицуба твёрдо решает, что это самая лучшая вещь, которой он когда-либо владел. *** К концу недели у Мицубы в шкафу уже висит кожаная куртка, на столе стоит розовый шлем, а рядом с маминой машиной припаркован крошечный подержанный мотоцикл. Покупка мотоцикла отняла приличную часть денег с премии, но Мицуба едва ли мог придумать что-то лучшее, на что можно было бы потратить эти деньги. Ощущение, что ты можешь поехать куда угодно – чувство свободы, неудержимости было бесценно. – Я еду в фотоклуб, – объявляет Мицуба, натягивая куртку и хватая ключи – теперь ставшие тяжелее засчет ключа от мотоцикла. Он уже совершал на нем несколько поездок – сначала немного покатался по городу, просто чтобы привыкнуть к управлению, затем одна поездка в супермаркет, чтобы забрать мешок муки, – но на этот раз его мама выглядит чуть более встревоженной, чем обычно, когда он об этом говорит. Как будто дорога за парком все ещё преследует ее. Мицуба бросает взгляд через плечо туда, где в проеме двери стоит Коу, и молча признаёт, что ему слишком уж хорошо знакомо это чувство. – Я буду в порядке, – заверяет он, держа шлем под мышкой. – Тем более, я выгляжу слишком круто, чтобы кто-то посмел меня сбить. – Он улыбается маме и выскальзывает на улицу под ее громкий хохот. Поиск парковочного места для мотоцикла занимает даже больше времени, чем сама поездка, но восхищенный крик Судзуки-сан (член фотоклуба, старше Мицубы на два года) из окна клуба определенно того стоил. На сей раз Мицуба направляется в парк – у него нет фотографий для проявки – поэтому он просто бродит вокруг, фотографируя свежие весенние листья, пробивающиеся на свет, запечатлевая первые признаки жизни, появляющиеся из мертвого холода. В этом году весна наступила рано, и Мицуба ещё никогда не был так благодарен хорошей погоде. Он устал от коротких дней, долгих ночей и кусачих утренних морозов. Он хочет вновь увидеть живой, цветущий мир. К тому времени, как он возвращается, клуб радиовещания уже прибыл. Цукаса с головой зарылся в один из шкафов, так что Мицуба решает, что подойти и поговорить с Нацухико, распутывающим кучу проводки на коленях, будет достаточно безопасно. Нацухико озадаченно переводит взгляд с куртки Мицубы на его байк, припаркованный снаружи, складывает два плюс два в своей голове, когда узел на одном из проводов в его руках наконец разваливается. – Ты не рассказал мне, что сдал на права, Мицуба-чан! – жалуется он, хотя в его голосе нет ни капли обиды. – Ты должен говорить о таких вещах своему семпаю. – Нацухико…– предупреждающе начинают Сакура, появляясь в дверях комнаты клуба, – как обычно, шикарно одетые. – Да, дорогая? – внимание Нацухико сразу отвлекает испепеляющий взгляд, который Сакура бросают в его сторону. Его бесконечный энтузиазм в равной мере восхитителен и унизителен. Цукаса все ещё роется в шкафу, ничего не замечая. – У тебя хороший мотоцикл, Соскэ, – переключается на него Сакура. Это и вправду хороший мотоцикл, соглашается про себя Мицуба. Да, он маленький, подержанный и слегка покоцан в нескольких местах, но он блестящий и гладкий, да и в целом приятный на вид. Аксессуары в комплекте с ним также добавляют шарма. – Думаешь, это байк классный? Погоди, сейчас! – он бросается к скамье, где лежит его шлем, ныряет за одну из столешниц, чтобы натянуть его на себя, и затем оборачивается, довольно улыбаясь за стеклом забрала. – Та-дам! Нацухико впечатленно охает, а Сакура склоняет голову, прикрывая ладонью улыбку. Затем, прежде чем Мицуба успевает среагировать, Цукаса оказывается прямо перед ним, хватая его руками за шлем с обоих сторон и ухмыляясь, как проглотивший целую мышь Чеширский кот. Цукаса резко дёргает Мицубу за голову вниз и врезается лбом в его шлем. Мицуба из них двоих единственный, кто носит шлем, так что ему совсем не больно. Цукаса отшатывается от него с кровоточащей ссадиной на лбу, и смеётся так, словно ему в жизни не было столь весело. – Твой шлем и вправду сработал! – заявляет он, с таким тоном, будто сделал Мицубе одолжение. – А теперь прокати меня! Мицуба может придумать тысячу других вещей, которые он предпочёл бы сделать, чем позволить Юги Цукасе забраться на заднее сидение его мотоцикла. Но Мицуба боится его даже в обычный день, и тем более, когда он улыбается так, словно собирается вцепиться в кого-то острыми зубами, и он догадывается, что даже откажись он – Цукаса все равно добьётся своего. – Только до конца улицы и обратно, – он вынужденно уступает. Цукаса улыбается так широко, что кажется, будто уголки его рта расколются, обнажив нечеловечески острые зубы и выпуская на волю его чудовищную сущность. Когда он садится на заднее сидение мотоцикла, его руки такие же холодные, как руки Коу. Мицуба удивляется, как он мог не заметить этого раньше. Он едет вниз по улице со скоростью улитки, – уже поздно, так что машин почти нет. Цукаса на удивление послушен – он крепко держится и почти не двигается, когда Мицуба просит его об этом. Они добираются до конца улицы без потерь. Мицуба поворачивает обратно. – Я сейчас спрыгну, – шепчет Цукаса ему в затылок. Мицуба ударяет по тормозам с такой силой, что едва сам не улетает с байка, и Цукаса сваливается с обочины, покатившись по тротуару. Сердце Мицубы словно в мгновение подскочило прямо к горлу. Цукаса валяется на спине на тротуаре и хихикает себе под нос, лёжа прямо в подсыхающей луже воды. – Что? – он перестаёт смеяться и наконец спрашивает. Его лицо абсолютно непроницаемо, и Мицуба определенно больше никогда не хочет видеть это выражение на его лице. – Не то чтобы это могло меня убить. Мицуба решает, что скорее умрет прямо сейчас, чем позволит Цукасе снова сесть на его мотоцикл. *** Один из пунктов в списке Мицубы – посадка цветов в парке. Своего рода мемориал в свою память, как он говорит Коу, стоя в дверях садового магазина. Они перебирают рассаду ранневесенних цветов, и Мицуба решительно отвергает предложение Коу посадить ярко-розовые тюльпаны, которые, как он утверждает, идеально подошли бы к цвету его волос. В конце концов, он останавливается на фиалках. Маленькие фиолетовые цветы с пятью лепестками, символизирующие невинность и скромность, будут цвести до конца лета. – Я чист и нежен, поэтому они мне идеально подойдут, – заявляет он, проводя кончиком пальца по лепесткам цветка. – Да ты не смог бы быть чистым и нежным, даже если бы тебе заплатили, – язвительно замечает Коу, хотя его слова звучат нежно. Снова носит сердце на рукаве. Мицуба не хочет признавать, что он, вероятно, прав. Они снова садятся на мотоцикл, холодные руки Коу ложатся Мицубе на талию, и его нос утыкается сзади в ткань шарфа. Мицуба сосредотачивается, изо всех сил стараясь не врезаться в фонарный столб, потому что даже с приближением весны его чувства к Коу не угасли ни на йоту. Они даже стали ещё сильнее, но он никогда не смог бы признаться себе в этом. Влюблённость — для неудачников, которые не могут сдержать своих чувств. Мицуба не неудачник. (То, как его сердце пытается выскочить из грудной клетки каждый раз, когда Коу крепче обнимает его, сидя позади на мотоцикле, говорит об обратном.) Погода достаточно холодна, поэтому парк относительно пуст, и Мицуба направляется прямиком к цветочным клумбам возле озера, куда он часто приходит, чтобы сфотографировать зеркальную поверхность озера и диких птиц. Он ставит коробку с фиалками на дорожку рядом с собой и погружает пальцы в грязь, морщась, когда земля прилипает к ногтям. Тем не менее, все кажется донельзя правильным, когда он прикапывает первый цветок фиалки рядом с ветвями гортензий. Он опускает в землю второй цветок, когда Коу спрашивает его: – Как ты узнал мое полное имя? С того дождливого дня, когда Амане и Коу кричали друг на друга на кухне, с того дня, когда Мицуба встретил парня, который выглядел как Коу, но не был им, ни один из них так и не заговорил об этом. Ещё одна вещь, присоединившаяся к великой, ужасной тайне, притаившейся рядом с ним ещё в сентябре. Эта тайна меньше – она печальная и очень личная, засевшая глубоко в сердце, словно горькая рана в груди. Он не хочет поднимать эту тему. Но Коу очень уж любит вытаскивать Мицубу из его зоны комфорта. Это нужно было предвидеть. Мицуба зарывает пальцы в землю, заземляя себя от электричества, бушующего в сверкающих штормом глазах Коу. – Я встретил твоего брата, – говорит он. – В кафе. Он страшный, и он накричал на меня за то, что я на него слишком долго смотрел. – Нии-чан хороший, он просто не любит незнакомцев, – тут же выпаливает Коу. Затем его плечи опускаются, тяжело и печально. – Он сказал тебе? Мицуба качает головой. – Я вспомнил газетную статью в витрине магазина, как только услышал твою фамилию, – он сглатывает, потому что эти слова на вкус столь же гнилые, как он ожидал. – Ты такой глупый, знаешь? Коу тихо смеётся. – Мне так говорили. Головки фиалок покачиваются, склоняясь под порывами ветра, и Коу выглядит так, будто его может унести ветром вместе с ними. Он выглядит маленьким и хрупким – совсем не похоже на обычного Минамото Коу. – Ты тоже всегда об этом знал? – продолжает Мицуба, опустошая все вопросы в своей голове. – Или ты только сейчас вспомнил? – Я... – Коу, похоже, хочет что-то сказать, но тут же прерывает себя. Он перебирает серёжку одной рукой – снова нервная привычка. – Я знаю об этом, хотя не сказал бы, что помню. Мицуба замечает, что он что-то недоговаривает. В глубине души он хочет знать каждый секрет, который хранит Коу. Он закапывает ещё одну фиалку по самые корни в землю. – Так вот почему ты заключил со мной сделку той ночью? – наконец спрашивает он, снова погружая пальцы глубоко в землю. – Потому что ты знал, каково это – умереть молодым? Ещё один рывок за серьгу. Мицубе уже хочется вытащить эту дурацкую серёжку, чтобы тот занял руки чем-нибудь ещё. Например, держался за руки с Мицубой, или помог ему, в конце концов, посадить эти чёртовы цветы. – Это одна из причин, – Коу поджимает колени к груди, защищаясь. – А другая причина? – рискует Мицуба. Наконец Коу зачерпывает пригоршню земли вместе с фиалкой. – Ты был столь полон жизни, ещё не истраченной, – говорит он, и почва и корни скользят между его пальцами. – Жизнь била из тебя ключом, ожидая своего часа. Не думаю, что тогда даже ты сам знал об этом. Но, думаю, теперь ты понял, – зачерпнув землю над корнями, он сажает цветок, немного более яркий, чем остальные, под ветвями гортензии. – Что ты имеешь ввиду? – непонимающе смотрит Мицуба. Улыбку, которую ему посылает Коу, Мицуба никогда раньше не видел, но он уже понимает, что она стала его любимой – он хочет, чтобы Коу улыбался ему так всегда. – Может, у тебя ужасный характер, и, может, ты плохо ладишь с людьми, но ты такой живой, Мицуба. Я бы вернул тебя обратно десять, двадцать, сто раз, если бы у меня был шанс, просто чтобы почувствовать хоть часть той жизни, что кипит внутри тебя. Если бы Мицуба не был в трезвом уме, он бы решил, что слова Коу звучат почти влюбленно. Он хочет рассмеяться, назвать его придурком или идиотом, или сказать ему, чтобы тот приберёг свои признания, пока они не посадят цветы, но слова не слетают с губ, не покидают горла, где теперь надежно поселилось подскочившее сердце. Поэтому он делает самое худшее, что только можно представить - начинает плакать. Улыбка сползает с лица Коу и сменяется паникой, и это только заставляет Мицубу плакать ещё сильнее, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, потому что его руки все ещё грязные, и не все фиалки ещё посажены. – Ты не можешь просто говорить такие вещи! – в конце концов выдаёт Мицуба, шмыгая носом в рукав своей куртки. – У тебя что, совсем совести нет? Коу издаёт облегчённый вздох. – Я на секунду подумал, что действительно расстроил тебя, – его смех звучит как весна и запах фиалок, и Мицуба подумывает толкнуть его в куст гортензии, просто чтобы больше этого не слышать. – Заткнись и помоги мне посадить остальные, Минамото-кун, – он показывает на остальные фиалки в коробке. Теперь, когда он знает фамилию Коу, он полагает, что пора начать ее использовать. На этот раз настала очередь Коу жаловаться, недовольно поморщившись. – Да ладно! Ты уже несколько месяцев зовёшь меня Коу. Не надо столь официально.. – Ты все ещё зовёшь меня Мицуба, – он вытирает последние слёзы с глаз и вырывает ещё одну ямку в земле. – То есть ты не только извращенец, но и лицемер, и… – Соскэ, – говорит Коу, прежде чем Мицуба успевает морально подготовиться. Мицуба не знает, как два простых слога могут заставить его сердце вытворять такие вещи. – Мне называть тебя Соскэ? – Эй, осторожнее с моим именем, – Мицуба отчаянно надеется, что его голос звучит достаточно ровно, потому что радиопомехи, звенящие в ушах, заглушают его собственный голос. – Оно звучит странно из твоих уст. Прекрати. Коу зачерпывает ещё земли в ладони и осмеливается рассмеяться. *** Минамото Коу целиком состоит из плохих идей, слабо склеенных скотчем, видавшим лучшие дни. Плохие идеи всегда заразительны, поэтому в пол одиннадцатого Мицуба натягивает ботинки и просит Коу прокрасться в парк вместе с ним. Это в его списке, сразу под посадкой цветов – он всегда хотел сфотографировать отбрасываемые ветвями деревьев лунные тени, и погода идеально ясная. Совершенно безоблачная полная луна окружена ореолом тумана и звёзд. Он оставляет на столе записку для мамы на случай, если она заглянет в его комнату и обнаружит, что там пусто, – "я ненадолго иду в парк, вернусь в пол двенадцатого. Коу идёт со мной", добавляет он, надеясь, что этого будет достаточно. Он надевает своё пушистое пальто, потому что весна ещё только начинается, а в руках устроилась камера с экспозицией, настроенной на тусклый ночной свет. В темноте Коу окружает слабая дымка – солнечный ореол, следующий за движением его рук, когда он говорит – потому что Коу говорит каждый частичкой себя, всегда в движении. Иногда, когда смотришь на него, начинает кружиться голова. Забор достаточно низок, чтобы перелезть через него даже с плохо работающей правой рукой Мицубы, которая выглядит больше как декорация, чем функциональная часть тела. Он легко приземляется на ноги среди цветочных клумб, прижимая к груди камеру. Коу тоже перелезает через забор, больше из солидарности – Мицуба почти уверен, что он может телепортироваться, так что ему совсем не обязательно страдать, перелезая через верхушку забора. Тем не менее, он стряхивает паутину с джинсов и ярко улыбается в ночь. Мицуба просто говорит ему идти вперёд. В конце концов, солнцу не место во тьме. Мицуба фотографирует залитые лунным светом тени на тротуаре, дрожание ветвей на фоне горизонта, полосу Млечного пути, не до конца затертую световым загрязнением. Он снимает фрагментарное отражение луны на поверхности озера, очерченные серебром силуэты цветов на клумбах. Коу стоит у него за спиной, изредка выдавая полезные советы, и Мицубе хочется одновременно толкнуть его в озеро и сфотографировать солнечные бури в его глазах. Он не может сделать ни того, ни другого, потому он называет Коу идиотом и уходит. Очень быстро становится ясным, что они не одни в парке. Чуть поодаль от аллеи группа подростков постарше жмётся к огню небольшого костра, и языки пламени выплевывают угли и отбрасывают кривые тени от листвы. Коу уже давно потерял терпение, дрейфуя вокруг Мицубы по рассеянной орбите – словно беспокойный спутник, вздыхающий и спотыкающийся об собственные ноги каждые несколько минут. Мицуба подходит ближе к огню, поднимая объектив камеры, чтобы запечатлеть, как свет костра отбрасывает беспокойные тени вокруг. – Как долго мы ещё...– вдруг голос Коу затихает, превращаясь в задыхающийся, испуганный вздох. Коу по природе своей бесстрашен и очень аккуратен, поэтому, когда он хватает Мицубу за руку сильно и больно и трясётся так, словно сейчас развалится на куски, Мицуба понимает, что что-то очень, очень не так. Коу смотрит в огонь. Огонь смеётся в ответ, под страшный треск и шипение горящих досок и тлеющих газет. Мицуба не может себе представить, каково это – гореть заживо. Коу, не совсем бесстрашному и не всегда аккуратному, даже не нужно представлять. Мицуба с силой тянет его за руку, и почти тащит его к озеру, где мерцающие узоры огня уже не видны, и все вокруг окрашено холодным серебром. – Ты говорил, что не помнишь, – Мицуба наблюдает, как Коу наконец разжимает судорожно сжатые пальцы, возвращая к жизни затёкшие суставы с дрожащим вздохом, гремящим в холодном ночном воздухе. Больше не существует весны, – не существует больше ничего, кроме холодных, испуганных глаз Коу и глухого хриплого смеха, который он издаёт. (Точно так же, как правая рука Мицубы больше не является рукой во всем, кроме ее названия, смех Коу больше вовсе не является смехом.) – Я солгал, – говорит он, и Мицуба чувствует вечность пространства, наполненного лунным светом, цветами гортензии и ужасными тайнами, открывающимися между ними. Возможно, сердце, которое Коу носит на рукаве, вовсе не его. – Я никогда не забывал, каково это - быть живым. Я помню все, и я скучаю по каждой секунде своей жизни. – Но сделка… – Мицуба крепко вцепился в ограду вокруг озера, одной рукой крепко, другой – едва держась. Сделка – самое последнее, что его волнует, но это единственное, что он может выразить словами. – Не было никакой сделки, Соскэ,– Коу произносит его имя так мягко, что у него кружится голова. – Я остался, потому что хотел убедиться, что ты получишь от этого года как можно больше жизни. И я.. – он колеблется, подыскивая нужные слова. Он снова тянет за серьгу, чтобы заполнить пустоту. Затем... – Мне понравилось видеть тебя счастливым. Это заставило меня захотеть остаться, даже если быть видимым все время слишком утомительно. Даже если мне было нечего вспоминать. Коу улыбается – слабая, усталая имитация его обычной ярчайшей улыбки, – и Мицуба не думает, что когда-либо чувствовал столь много в один момент. Его тело кажется слишком маленьким, чтобы вместить все эмоции, не перелив их через край; он злится, и ему грустно, и он до ужаса хочет поцеловать Коу в его ужасное, самоотверженное лицо. Где-то в его сердце есть открытая рана, болезненная и кровоточащая; Коу сделал ее. И Коу, кажется, единственный, кто может ее излечить. Мицуба не уверен, хочет ли он этого. Как он мог отдать своё трепещущее сердце в руки кого-то столь самоотверженного? Кого-то, кто бросился в огонь, чтобы спасти едва знакомого ребёнка? Кого-то, кто столь глуп, что был готов бросить вызов судьбе ради погибшего мальчика, лежащего на дороге, мальчика, которого он раньше никогда не встречал? Минамото Коу смешной, самоотверженный и, вероятно, намерен разрушить жизнь Мицубы. По крайней мере, он решил заставить его плакать. – Какой же ты глупый! – кричит Мицуба, слёзы застывают на ресницах, и он испытывает прилив гордости за себя, когда Коу подскакивает от неожиданности. – Глупый, глупый, глупый! Почему ты бросаешь все, чтобы помочь другим? – Эй… – Коу пытается увернуться от руки, которой на него замахивается Мицуба, ударив его по руке, а затем ещё раз, и ещё. – Ты хоть немного о себе думай! Нет смысла спасать кого-то, если ты сам поранишься в процессе, – Мицуба ещё раз слабо бьет Коу по руке, а затем роняет голову на колени, пряча лицо в пушистых рукавах пальто. Он чувствует себя измотанным и сомневается, что сможет вообще выбраться из парка, не говоря уже о возвращении домой. – Ну вот, ты даже заставил плакать милого мальчика. Ты ужасен. Снова мягко, Коу отводит руки Мицубы от лица, сжимая холодными пальцами рукава пальто. Хотя залитый лунным светом пейзаж вокруг них плывет перед его глазами, фигура Коу – это все, что Мицуба может ясно видеть. Ледяной север в образе упрямого мученика с фейерверками в глазах. – Ты хочешь, чтобы я ушёл? – спрашивает Коу, будто веря, что мир может выжить без компаса. Мицуба не может решить, то ли он нарочно упускает суть, то ли он и вправду просто до смешного туп. Этот вопрос повисает где-то среди звёзд – далеких, слишком нереальных и отстающих на сотни лет. Они почти одного роста, так что Мицуба просто прячет лицо между шеей Коу и его плечом. Камера мешается, а кончики пальцев Коу ощущаются так, словно зимний мороз возвращается, обращая времена года вспять, и вот готовое оскорбление уже где-то на кончике языка Мицубы, но он проглатывает эти слова прежде, чем успевает произнести. Он просто прижимается ближе, надеясь, что Коу ещё помнит, что такое тепло. Их никто не видит, так что Мицуба рискует вновь болезненно открыть своё сердце. – Ты хочешь остаться? – наконец спрашивает он Коу. Прерывать безмолвное бдение луны – это кажется почти святотатством, хоть и правильным. Голос Коу едва слышен, и он едва выдавливает слова - так, словно тренировался для них всю свою жизнь. – Конечно, хочу. – Тогда, – Мицуба не думает, что когда-либо ещё так был уверен в себе. – Не смей даже думать о том, чтобы уйти. Это лишь ещё один неоспоримый факт, добавляющийся к списку констант, которые со временем вошли в жизнь Мицубы. Раны заживают, так или иначе. Год кажется и мгновением, и целой жизнью. Весна подкрадывается к тебе, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Минамото Коу останется.