violet disposition

– Что-то не очень похоже на пол двенадцатого. Юки сидит за кухонным столом, когда Мицуба проскальзывает на кухню через входную дверь около часа ночи. Она приподнимает бровь, молчаливо требуя объяснений, и Мицуба тяжело вздыхает, закрывая за собой дверь. Коу занят неизвестно чем, а его мама держит его записку в руке – отрицать что-либо было бы глупо. Кроме того, его мама все равно добьётся правды, и скрывать от неё что-то нет смысла. – Я потерял счёт времени, – виновато объясняется он. Умалчивая подробности. – И что ты там делал? – надавливает Юки, и Мицуба понимает, что ему едва ли удастся проскочить в комнату в ближайшее время. По крайней мере, она выглядит более удивлённой, чем сердитой. – И где Коу? Ты должен был предложить ему остаться на ночь, особенно если ему пришлось из-за тебя идти домой одному. – Не могу поверить, что ты беспокоишься о Коу больше, чем о собственном сыне, – фыркает Мицуба. Он окончательно решил, что слишком устал от всего этого. Он хочет лишь упасть в свою гору плюшевых игрушек и проспать остаток ночи, но у его мамы явно другие планы. – Ты ужасный родитель. – Коу слишком мил, чтобы тусоваться с таким ужасом, как ты, – смеётся она. – Надеюсь, ты к нему добрее, чем к матери. – Я не могу хорошо относиться к тому, кто носит такие серьги, – Мицуба чувствует, как попадается в расставленную мамой ловушку – она убаюкивает его внимание непринуждённой беседой, прежде чем атаковать его сложными вопросами. (Всегда работает, так она ему однажды сказала, и Мицуба не хочет признавать, что она права.) – На него даже смотреть больно, да и как личность он отстой. – То, как ты улыбаешься, не вяжется с твоими словами, – Юки смеётся, толкая его в плечо, сияя в тёплом свете кухонных ламп. – Между вами что-то произошло, пока вы были в парке? – Нет, с чего ты взяла, что между нами что-то произошло? – Мицуба не осознаёт, как оборонительно звучат его слова, пока они тяжело не опускаются на стол прямо перед ним. Он захлопывает рот с такой силой, что его зубы больно стукаются, и его мама поднимает брови. Вопросительно и самодовольно. Он попался в ее руки; крючок, леска и грузило. – Окей, значит, что-то всё-таки произошло, – она все ещё улыбается. – Поняла. – Какая разница? Ничего не.. – Мицуба чувствует себя скорее расстроенным, чем удивлённым, когда одна его рука непроизвольно сжимается в кулак. Юки быстро соображает, что что-то не так – как всегда, мгновенно оценивая обстановку – и улыбка тут же слетает с ее лица. – Соскэ, если что-то случилось... – начинает она. – Да серьезно, ничего.. – Даже, если что-то случилось бы, мне было бы все равно, Соскэ, – его мама наблюдает за ним с пристальным и более серьезным взглядом, чем Мицуба когда-либо видел. – Ты не обязан говорить мне все, если не хочешь. Но я могу гарантировать, что ничто и никогда не помешает мне любить тебя. – А что, если я скажу, что я пинаю щенков ради забавы? – слабо шутит Мицуба, облегченно вздыхая, когда атмосферное давление немного поднимается, позволяя ему снова дышать. Его мама смеётся. – Ну, тогда у нас могут возникнуть некоторые проблемы. Она складывает записку со стола вдвое, а затем снова пополам, словно с каждым ловким движением задвигая ее на задворки сознания. Мицуба вздыхает и думает, что может позволить себе хоть каплю честности. В конце концов, в их квартире и так живет слишком много тайн – слишком много невысказанного для матери и сына, которые когда-то делились друг с другом всем. – Ничего не случилось, честно, – тихо и мягко признаётся он. – Мы просто поговорили о чём-то, с чем стоило разобраться уже месяцы назад. Ничего больше. – Ты хотел, чтобы что-то случилось? – спрашивает Юки, оставляя ему минимум пять дверей, чтобы пойти на попятную. Барометрическое давление снова поднимается, но на сей раз воздух по-прежнему на двадцать один процент - кислород, и Мицуба все ещё может дышать. Мицуба хранит так много гигантских, чудовищных тайн в своём крохотном сердце. Он не может допустить, чтобы эта была ещё одной. Он закрывает глаза на удачу и кивает. Мама крепко обнимает его в крошечной кухне, которую они делили семнадцать лет; на какое-то время все, что им нужно - присутствие друг друга. *** Мицуба снова оказывается в кафе в центре города один; Йоко занят на спортивных соревнованиях, Сато поехал с ним в качестве группы поддержки, а Коу нет нигде поблизости. Он жаждал молочных коктейлей уже как несколько недель, и искушение, наконец, взяло над ним верх дождливым весенним утром; небо серое и мрачное, и Мицуба чувствует потребность срочно разбавить серость погоды чем-нибудь розовым и отвратительно нездоровым. Он паркует свой мотоцикл на улице, шагает в тепло и замечает Теру, сидящего за самым дальним от двери столом и снова печатающего что-то на своём ноутбуке. Мицуба со стуком ставит свой шлем на стол напротив него. Хотя Теру и в лучшие времена довольно пугающий, у Мицубы в голове слишком много вопросов. Все то, что он не может спросить у Коу, чтобы не раскрыть, как сильно он на самом деле о нем заботится. – А, это ты, – Теру, похоже, не очень впечатлён, но он захлопывает ноутбук, и это уже победа. Мицуба гадает, сможет ли он когда-нибудь расположить его к себе. (Судя по сухим льдинкам, плещущимся в глубине его глаз, скрываясь за внешне дружелюбной улыбкой, Мицуба чувствует, что это маловероятно.) – Ты мог бы быть чуть более дружелюбным, знаешь ли, – начинает Мицуба, и затем вздрагивает от того, как Теру с намеком вертит вилку для десертов между пальцами. Сомнительное оружие, но Мицубе все же хотелось бы дожить до сентября невредимым, поэтому он захлопывает рот. Успокоившись, Теру кладёт вилку на место. – Я хочу поговорить с тобой о Коу. Теру приподнимает бровь, без всякого выражения, вкладывая в одно простое движение больше презрения, чем Коу когда-либо держал во всем своём теле. Несмотря на их сходство, он начинает сомневаться, что эти двое вообще родня. – Если у тебя есть вопросы о Коу, почему бы тебе не спросить его самого? – с каждой секундой Теру выглядит все более осуждающе. – Надеюсь, у тебя нет привычки совать нос в личную жизнь других людей за их спиной? – за его ухмылкой звучит скрытая угроза. Мицуба нервно сглатывает. – Я не знаю, как заставить его поговорить со мной, – пытается объяснить Мицуба. – Он хранит свои секреты, считая, что всем будет лучше, если он будет страдать один. Я хочу, чтобы он понял, что ведёт себя как идиот. Сидящий напротив Теру удивлённо моргает, а затем на его лице появляется грустное подобие улыбки. Личное выражение, в которое Мицуба не уверен, что стоит совать нос. – Да, это на него похоже, – когда он говорит о брате, Мицуба находит, что он не так уж и страшен. Он выглядит именно таким, какой он есть – уставшим студентом, пережившим ужасную трагедию, но все ещё пытающимся бороться и твердо стоять на ногах. Что ещё должен делать старший брат? У Мицубы никогда не было братьев или сестёр, да и вообще других близких родственников, кроме мамы. Он не думает, что вообще когда-нибудь сможет понять по-настоящему. – А каким он был? – Мицуба рискует, и дождь тихо скользит по оконным рамам, вне досягаемости. – Как брат? – Именно таким, как ты сказал – упрямым, самоотверженным, – Теру следит взглядом за каплями дождя, стекающими по стеклу, но по отсутствующему выражению на его лице понятно, что он видит совсем не дождь. – Я всегда был безнадёжным старшим братом - я был слишком занят школой, а отцу было все равно, поэтому Коу готовил на всех и в целом вёл домашнее хозяйство. Я старался усердно учиться и получать хорошие оценки, чтобы спасти брата и сестру от такого же академического давления...но вместо этого я просто оставил их страдать от других вещей. Слова Теру звучит так, будто он несёт на себе всю тяжесть этого мира. Мицуба слишком хорошо знает, как горестный меч проворачивается внутри плоти. Судя по тому, как руки Теру сжимается в кулаки, как ногти безжалостно впиваются в ладони, Мицуба уверен, что ему тоже знакома эта боль. Оседает ли она в сердце, лёгких или ещё где – это всегда тяжкое бремя. Хотя он недолюбливает Теру и уверен, что это чувство взаимно, есть кое-что, чему Мицуба не может не сочувствовать. – Понимаю, – это все, что он говорит, по опыту зная, что "мне жаль" – не то слово, что можно произнести легкомысленно. Ещё одна константа. Минамото Теру винит себя за смерть брата. Дождь снаружи перетекает в ливень. – Мне пора идти домой, – говорит Теру, словно переступая через границу, которую он сам же провёл. Он встаёт, и Мицуба видит, что у него нет ни пальто, ни зонта. Неожиданно, Мицуба тоже вскакивает на ноги. – У меня есть запасной шлем, если хочешь, могу подвезти до дома, – глупо предлагает он. Теру переводит взгляд с дождя снаружи на припаркованный неподалёку от двери мотоцикл. – Конечно, соглашается он, раньше чем Мицуба успевает пожалеть о брошенной фразе. Езда с Теру на заднем сидении его мотоцикла сильно отличается от того, как когда Коу ездит с ним. Теру сидит так неподвижно, что Мицуба не уверен, дышит ли он ещё, его руки тёплые, а пульс на запястье бьется в ровном ритме, столь непохожем на отсутствующее сердцебиение самого Коу. Он не произносит ни слова, просто сидит в полной тишине, за исключением того момента, когда Мицуба окликает его через плечо, чтобы спросить дорогу. Дом Минамото находится на окраине города, в районе, заполненном большими домами в традиционном стиле, с огромными садами, раскинувшимся на границе с обширными полями сельскохозяйственных угодий. Здесь тихо, спокойно, и на одной стороне дороги, словно на страже, стоит сгоревшая оболочка того, что когда-то было домом - холодный, ужасный памятник. Мицуба замечает, что все шторы в домах напротив плотно задернуты. Он не может их за это винить. – Не хочешь зайти ненадолго? – спрашивает Теру, водружая шлем на заднее сидение мотоцикла. Похоже, он предпочёл бы, чтобы Мицуба сделал что угодно, но не вошёл в его дом, но в тоже время между ними напряжённое, но понимающее невысказанное нечто. Своего рода общая трагедия. Мицуба коротко кивает, паркуя свой байк на подъездной дорожке. Дом обставлен скудно и просто, но со вкусом. Когда Мицуба снимает ботинки у входа, Теру хлопает в ладоши и бормочет приветствие алтарю в конце коридора. Проходя мимо, Мицуба замечает два портрета, с чёрной лентой в уголке: светловолосая, коротко постриженная женщина с равнодушным выражением лица и Коу, яркий и живой, смеющийся над чем-то за камерой. Он склоняет голову в быстром почтительном поклоне, прежде чем поспешить за Теру на кухню. У стола на коленях стоит девочка лет восьми, с копной светлых волос, собранных в пучки по обе стороны головы. Она что-то бормочет о результатах теста Теру, и выражение его лица мягче, чем Мицуба когда-либо мог наблюдать. Когда он входил на кухню, девочка замолкает и поворачивается к нему с удивлёнными голубыми глазами. – Кто это, Теру-нии? – спрашивает она, и тон ее голоса несколько напрягает. – Тиара, это Мицуба, – представляет его Теру. – Он дружит с Коу-нии. Тиара моргает раз, другой, а затем: – О, тогда передавай привет нии-чану от меня! – она говорит это столь небрежно, что Мицуба чувствует себя крайне смущенным. – Наша семья более, чем близко знакома со сверхъестественным, – обьясняет Теру, в то время как Тиара возвращается к выполнению домашней работы, весело махнув рукой Мицубе. – Смерть не так проста, как кажется, а? – в голосе Теру появляется понимающая нотка, и Мицуба задается вопросом, видит ли он его насквозь. Каждый ровный зуб его холодной улыбки разит угрозой. – Я... – у Мицубы перехватывает дыхание. Он спрашивает себя, не совершил ли он ужасную ошибку, ступив на порог этого дома. – Хочешь взглянуть на его комнату? Мне показалось неправильным наводить там порядок, так что там ничего не изменилось. Все так, как он оставил, – затем предлагает Теру. Мицуба чувствует, что у него сейчас начнётся истерика. – Хотя, может быть, сейчас там немного опрятнее. Мицубе кажется, что вход в старую комнату Коу - своего рода вторжение в личную жизнь, шаг во тьму его тайн, которым он не должен быть свидетелем. Но с другой стороны, Коу провел последние несколько месяцев, ютясь в углу спальни Мицубы, так что это было бы справедливо. Он поворачивается к Теру и говорит, что был бы не против. Комната Коу – первая дверь на втором этаже, прямо рядом с лестницей. Это единственная комната, дверь в которую закрыта, и когда Теру собирается открыть ее, его рука задерживается на раме, будто это священное место, не предназначенное для чужих глаз и прикосновений. Первое, что замечает Мицуба – шторы раздвинуты, и в комнату проникает серый, дождливый свет. Через дорогу видны сгоревшие окна верхнего этажа дома, больше не являющегося домом. Мицуба думал, не смотрел ли два года назад Коу из этого самого окна на охваченное пламенем здание, и не понимал ли, что вот-вот умрет – безрассудно, глупо и страшно. – Я пока оставлю тебя, так что можешь осмотреться, – говорит ему Теру с блеклой улыбкой, вовсе не выглядящей счастливой. – Если ты что-нибудь сломаешь или украдёшь, я об этом узнаю. Он закрывает за собой дверь и оставляет Мицубу одного в спальне мертвого мальчика, нетронутой целых два года. Именно такой Мицуба и ожидал увидеть спальню Минамото Коу – безвкусной, яркой и болезненно обжитой. На незаправленной кровати простыни со львами, несколько смутившими Мицубу. Книжные полки уставлены несколькими учебниками и бóльшим количеством книг с рецептами, чем вообще можно сосчитать, а письменный стол, похоже, никогда не использовался по назначению - скорее в качестве дополнительного места для хранения. На каждой свободной поверхности - разнообразные фотографии, вставленные в рамки. Мицуба не хочет трогать и рассматривать их, но любопытство, в конце концов, берет над ним верх. На верхней полке – фотография Коу, едва научившегося ходить, на пляже, размахивающего игрушечной лопаткой и пытающегося ударить ещё маленького Теру по коленям. На другой фотографии Теру, Коу и маленькая Тиара стоят у ворот школы, которую Мицуба не вполне узнаёт – Теру держит крошечную Тиару на руках, а Коу улыбается так, будто был для этого рождён. На полках рядом со шкафом стоит фото Коу и девушки чуть старше его по возрасту. Она с ног до головы вымазана в тесте и муке, и размытая фигура Теру суетится на заднем плане. У девушки длинные пепельные волосы, выкрашенные на концах в зелёный цвет, и она гордо демонстрирует на камеру тарелку кривеньких пончиков, улыбаясь от уха до уха. Вторая фотография на полке, кажется, общая - со времён средней школы; Коу стоит в среднем ряду, чихая прямо во время кадра, и одноклассники смеются, толкая его в бок. Ещё несколько разбросаны по комнате. Коу с друзьями, с семьей, с домашними животными - изображает «знак мира» в обнимку с огромной пушистой собакой, смеётся, пока попугай вьёт гнездо у него на голове, поднимает Тиару к себе на плечи. Все это наполнено жизнью больше, чем Мицуба мог себе представить. Жизнь бурлила, даже в неподвижных изображениях за стеклом фоторамки. В глазах этого Коу нет фейерверков, а его кожа не светится так, будто под ней спрятана вся галактика, но ему это не нужно. Это не то, что делает Минамото Коу живым. Последняя фото стоит прямо на тумбочке возле кровати, и Мицуба, утонув в простынях, берет ее дрожащей рукой. Это семейная фотография – та же самая женщина с коротко постриженными светлыми волосами с алтаря, только на сей раз широко улыбающаяся с ребёнком на руках. Рядом с ней суровый мужчина, слегка усмехающийся в камеру. Теру держит в двух руках гигантскую палку, а Коу сидит на плечах у мужчины, смеясь так сильно, что у Мицубы болят ребра от одного взгляда на фото. Мицуба держит в руках осколки разбитой семьи, гадая, когда же все пошло не так. Вскоре он выходит из комнаты, не зная, как справиться с потоком чужих воспоминаний, заполнившим его голову. Он чувствует онемение во всем своём теле, словно только что вышел из астрала и ему приходится заново учиться ходить. В руке он все ещё держит фотографию. – Минамото-сан, как думаешь, я мог бы...–он заходит на кухню, держа фоторамку на виду, чтобы Теру не вытащил из ящика нож, полагая, что Мицуба вор. (Я даже не стал скрывать, будь благодарен, – думает он про себя.) Теру замечает фотографию, и нож, которым он рассеянно пытается нарезать овощи, застывает в его руках. Потом он медленно и мучительно кивает. – Просто возьми. Думаю, ему понравится. В его словах чувствуется окончательность, и Мицуба воспринимает ее как намёк на уход. *** Он ставит фотографию на полку рядом со своей – Мицуба и его мама под цветами сакуры в парке, показывают язык на камеру, которую они всучили проходящему мимо незнакомцу. (Тогда ему пришлось сделать штук двадцать снимков, прежде чем Мицуба удовлетворился результатом; всегда перфекционист.) Рамки достаточно похожи, чтобы выглядеть, как парные. Мицуба надеется, что это скомпенсирует все слова, которые он не сможет сказать. (Коу растерянно моргает, когда видит фотографию; затем в уголках его ярко-голубых глаз выступают слёзы, и он плачет, тихо, сдавленно. Мицуба обзывает его сентиментальным неудачником, затем опускается на пол рядом с ним и крепко обнимает.) *** Начало апреля приносит с собой первое цветение сакуры, и к концу недели прогулка до школы окрашивается в розовые тона. Коу пинает падающие на землю лепестки, ловя их раскрытыми ладонями, словно снегопад; если бы он наконец снял свою серёжку и причесался, Мицуба мог бы сказать, что это совсем даже неплохое зрелище. – Я хочу сделать ханами* в парке в этом году! – объявляет Мицуба за обедом, плавно меняя свой суп мисо на молочный хлеб Сато. Сато смотрит на него так, будто тот отрастил себе лишнюю руку. – Там будет так тесно, что нас раздавит! – рассуждает он. Он прав - Мицуба точно знает, как выглядит парк в сезон сакуры, - но он уже много лет не устраивал пикника под цветущими деревьями и хочет ещё раз окунуться в эту атмосферу. – Но ты мог бы наконец воспользоваться той формочкой для печенья в виде цветка, которую я подарил, – Йоко встаёт с места, где делает домашку по математике, которая должна быть сразу после обеда. – Держу пари, это будет весело, даже если нас затопчут. – Ладно, – вздыхает Сато, легко поддавшись на уговоры Йоко. Вспоминая их разговор у магазина несколько недель назад, Мицуба усмехается. Сато пинает его ногой под столом, но это стоит того, чтобы увидеть, как его уши становятся цветом краснее помидоров, которые он перекладывает в ланчбокс Йоко. *** Для субботнего апрельского утра погода холодная – так, как и планировалось, так как они надеялись, что из-за холода парк будет настолько пуст, насколько это возможно в сезон цветения сакуры. Мицуба складывает в сумку фотоаппарат, натягивает на руки перчатки в надежде, что они не окоченеют, и бросает шарф и своё пальто Коу, как намёк на то, что тот должен хотя бы раз попытаться нормально выглядеть. (Пальто ему идёт. Мицубе хочется захлопнуть дверцу шкафа у него перед носом.) Мицуба одевается по случаю - белая водолазка, розовый свитер и палевое пальто, джинсы, подвёрнутые на лодыжках и пара кроссовок на платформе, которые (к его большому удовольствию) делают его чуть выше Коу. Он чувствует, как Коу наблюдает за ним, когда они спускаются по лестнице, неся пакеты с едой и термос с чаем, и глаза тяжело и ярко прожигают его затылок. – Я знаю, что я милашка, но не надо так пялиться, – Мицуба поднимает воротник пальто, будто это может спрятать его от болезненно ярких, проницательных глаз Коу. Неожиданно, Коу даже не спорит с его заявлением. Несмотря на то, что погода достаточно холодна, чтобы его дыхание оседало в воздухе облачками пара, парк все же полон людьми, лежащими на пледах под деревьями сакуры. Они замечают, что Йоко и Сато уже сидят на берегу озера, зажатые между двумя семейками и шумной группой туристов. Когда Мицуба жалуется на место, которое они заняли, Коу выхватывает банку чая со льдом из пакета в руке и безмолвно показывает, что сейчас выльет ее на пальто. Жестокий, необычный и крайне эффективный способ заставить его замолчать. – Пожалуйста, научи меня своим навыкам обращения с Соскэ, – смеётся Сато, когда Коу садится на расстеленное одеяло, полностью игнорируя угрозы Мицубы больше никогда с ним не разговаривать. – Они были бы очень полезны в школе, на случай когда он опять начнёт вопить, что мы любим его только за внешность. Мицуба тяжело плюхается на плед и клянётся, что больше никогда не заговорит ни с одним из них. Его обет молчания длится чуть больше минуты, потому что Сато приносит коробку с домашним печеньем – в форме цветов, как и просил Йоко, – и Мицуба решает, что все прощено. Печенье восхитительно, как и все, что печёт Сато. Коу делает вид, что ест, роняя крошки печенья в траву; Мицуба определенно отругает его, как только они окажутся наедине. (Как расточительно, когда рядом есть Мицуба, который мог бы и сам съесть печенье.) Накануне вечером Коу оккупировал его кухню, чтобы приготовить угощения на всех них – самым захватывающим их всех блюд был сладкий, аппетитный на вид флан, лежавший на блюде в верхней части сумки с едой. Мицуба тянет к нему руки, как только Коу начинает его доставать; он не ел флан уже много лет, и он не хочет больше ждать ни секунды. – Время не ждёт, Коу! – язвит он, пока Коу образует защитный барьер вокруг флана. Живой щит, преграждающий Мицубе путь к заслуженному удовольствию. Со стороны Коу Йоко подхватывает кусок флана и суёт его в рот Мицубе с той же скоростью и проворностью, сколь можно ожидать от талантливого спортсмена. Этот флан - пожалуй, лучшее, что Мицуба когда-либо пробовал. В меру сладкий, тающий во рту, и вполне стоящий неловкого ”дай пять”, который они с Йоко отбивают через плечо Коу. Хотя утро холодное, а парк до краев полон людьми, Мицуба чувствует, что все, наконец, встало на свои места. У него есть еда, друзья, чтобы ею поделиться, он сделал несколько отличных снимков сакуры, и Коу продолжает неохотно кормить его фланом. Он кладёт голову на колени Коу и переворачивается на спину, чтобы сфотографировать цветы над головой, Йоко с лепестками в волосах, Сато, строящего импровизированную башню из печенья. Он не фотографирует Коу, но, к своему ужасу, обнаруживает, что хотел бы. Коу рассеянно проводит пальцами по волосам Мицубы, расчесывая их от корней до кончиков под звук затвора фотоаппарата. Нежно – так, как не должен уметь Минамото Коу. (Он всегда был полон сюрпризов, ярких, как звёзды.) Мицуба думает, что если бы он умер прямо здесь и сейчас, он ушёл бы, улыбаясь. – Йоко, ты должен быть польщен, – в конце концов говорит Мицуба, с трудом возвращаясь в сидячее положение и клянясь самому себе, что не скучает по ощущению рук Коу, перебирающих его волосы. До сентября ещё целая жизнь, и он должен быть хоть иногда честен с другими. – Я был влюблён в тебя тогда, в сентябре. – Правда? – Йоко удивлённо смотрит на Мицубу своими широко раскрытыми щенячьими глазами, уже не такими милыми, как раньше. Если он вглядится в них, он не увидит фейерверков и далеких звёзд; он просто увидит Йоко, но ближе. – Ещё осенью, – подтверждает Мицуба. – Но не теперь - вблизи ты уже не такой милый. По крайней мере, по сравнению со мной. Йоко смеётся, в его волосах все ещё торчат лепестки сакуры. Сато смотрит на него так, словно хочет своими руками убрать их, лепесток за лепестком. ”Почему нет?“ безмолвно спрашивает его Мицуба. ”Теперь твоя очередь быть честным.“ – Хорошо, что ты больше не влюблён в меня, – говорит он Мицубе. – Потому что мне нравится кое-кто другой. Он разговаривает с Мицубой, но его взгляд скользит на три шага вправо, где Сато строит свою дженга-башню из печенек. Даже не догадываясь. – Он говорил только о тебе, – говорит Сато позже, когда Коу и Йоко отказались от еды и начали игру в пятнашки с группой детишек лет восьми у озера. У Йоко в волосах ещё остались лепестки. Кончики пальцев Сато все ещё дергаются, словно он хочет вытащить их из-под прядей, и, возможно, поцеловать его. – И смотрел прямо на тебя. На другом конце парка Йоко бросает мяч Коу и попадает ему по лицу. – С каких пор это так важно для тебя? – спрашивает Сато, ни на секунду не отворачиваясь от извиняющегося Йоко. – С тех пор, как мы стали соучастниками, – ты-мозги, я-красота, – объединившиеся против ужасных привычек Йоко и твоей очевидной влюблённости. – Мицуба уклоняется, когда Сато пытается схватить его за голову. – Серьезно, если он тебе нравится, почему ты просто ему не признаешься? Каким может стать самый худший исход? – Разрушение шестнадцатилетней дружбы звучит более чем резонно, – невозмутимо произносит Сато, наконец отрывая взгляд от Йоко и его мягких волос, полных цветения сакуры. – Кстати, почему бы тебе не последовать собственному совету и не сказать Коу, что ты хочешь счастливо убежать с ним в закат? – Мне не нравится Коу, – упрекает его Мицуба. Как лжец. Сато не удостаивает его ответом, лишь удивлённо поднимает брови, неоднозначно на него посмотрев. – А что, если я скажу ему, что он мне нравится, и окажется, что он не говорил обо мне? – спрашивает он вместо этого. – А что, если он говорил о ком-то из футбольной команды, или о ком-то из нашего класса, или... Даже сквозь крики детей, болтовню людей и утренние песни птиц, сливающиеся в монотонный шум, Мицуба буквально слышит, как Сато тяжело раздумывает. Поэтому он двигается, загораживая собой и Йоко, и Коу, и толпу детей, которых они вовлекли в игру. Так, что хотя они находятся в людном месте, кажется, будто деревья сакуры - единственные им свидетели. – Если бы..если бы ты умер прямо сейчас, был бы ты счастлив, если бы Йоко никогда не узнал, что он тебе нравится? – Мицуба не хочет знать, какое выражение сейчас приняло его собственное лицо. То, с каким удивлением Сато разглядывает его, говорит само за себя. – Я никогда не думал о тебе как о типе carpe diem*, – смеётся он в ответ, и нервная дрожь в голосе выдаёт его. – Я им и не являюсь. – По крайней мере, не был раньше.– Но ты никогда не знаешь, что может случиться - сегодня, завтра или на следующей неделе. Его пальцы подергиваются под рукавами пальто, сломанные и склеенные металлическими пластинами и лубками. Он слышит, как Коу смеётся за его спиной, – резкий, тёплый звук, который Мицуба узнал бы из тысячи. Сато открывает рот, но тут же захлопывает, задумавшись. – Са-ато! – Йоко бежит через поле, ловко уворачиваясь от двух семей, группы туристов и ушастого пса, лежащего в траве. – Посмотри, какой странный жук! Он вытягивает руку, его волосы все ещё полны цветочных лепестков, и Сато смотрит на него так, словно он держит на ладони галактику, а не странную гусеницу. – Каков может быть самый худший исход? – бормочет себе под нос Сато, когда он встаёт, и его башня из печенья рассыпается на землю. – Это самое худшее, что когда-либо случалось. Мы потеряли их, – объявляет Мицуба позже, наблюдая, как Сато разговаривает с Йоко под деревьями сакуры вдалеке. Сато протягивает руку, чтобы вытащить лепестки из волос Йоко, и Мицуба стонет с набитым ртом. – Боже! Клише на клише.. Коу, решительно не обращая внимание на его ворчание, что-то напевает под нос, продолжая перебирать пальцами волосы Мицубы. – Что, хочешь признаться мне под цветущей сакурой? Если хочешь попробовать, я могу даже не отвергать тебя, пока ты не закончишь говорить, – Мицуба отрицает про себя, что внутри него есть тайная частичка, которая хотела бы этого; Коу смотрит на него с сияюще-звёздными глазами и лепестками в волосах. Вдалеке Йоко заключает Сато в объятия. – Спасибо, что позволил мне поехать с тобой, – говорит Коу вместо какого-то дурацкого романтического признания. – В последний раз я был на Ханами с кем-то, когда моя мама ещё была жива. Я почти забыл, как это может быть весело. И снова… он похож на мальчика, который мог бы быть одноклассником Мицубы – вот он сидит за партой спереди, передаёт записки во время урока, покупает мороженое летом - мороженое, которое он действительно может съесть. Кто-то, кому Мицуба мог бы сказать - все в порядке, мы можем делать Ханами каждый год, если хочешь; сказать, что у них впереди есть целая, осязаемая вечность. – Не будь таким сентиментальным, – предостерегает Мицуба, потому что, хоть время и быстротечно, он лицемер, который не следует собственным советам. – Или я начну думать, что ты влюбился. Он жестом просит Коу скормить ему ещё флана – сам он слишком устал. Йоко и Сато пересекают парк, оба с лепестками сакуры на плечах. (Мицуба не упускает из виду то, как их пальцы переплетаются вместе – как безмолвное обещание никогда друг друга не отпускать.)