violet disposition

Весна стремительно расцветает, цветы сакуры начинают слетать с деревьев, а Амане пытается следовать за Мицубой домой из школы. Все довольно просто – Мицуба выходит из магазина, купив овощи для мамы, а Амане сидит на скамейке снаружи. Мицуба проносится мимо него с суровым, как он надеется, выражением лица. Амане даже не пытается следовать за ним. На следующий день он следует за ним по главной улице, и Мицуба ускоряет шаг, теряясь из виду и сворачивая в один из переулков. На следующей неделе он сидит на чьем-то заборе, скрестив ноги и вертя нож между пальцами больше привычкой, чем сознательным движением. Разговор с человеком, рассеянно играющим с лезвием ножа, находится в самом низу списка приоритетов Мицубы. Он перекидывает школьную сумку через плечо и бежит остаток пути до дома. Амане догоняет его холодным апрельским днём – улицы окрашены в розовые оттенки опавшими цветами, достигшими конца своей прекрасной, но короткой жизни. – Малой... – пытается заговорить Амане, одной рукой крепко сжимая рукав Мицубы. Мицуба вскрикивает, обзывает его жутким неудачником с ножом, и пытается бежать в противоположном направлении. Амане ужасен; он похож на Цукасу, говорит так, словно прожил целую вечность, и носит шляпу, даже более нелепую, чем серьга Коу. Он приносит с собой тревожные новости, отклоняющие шаткий мир Мицубы от орбиты; а Мицуба пока доволен твёрдой почвой под ногами. Поэтому он бежит, но спотыкается об собственные шнурки и с разбегу падает на тротуар. Где-то над собой он слышит звонкий смех Амане. – Малой, – снова начинает он, присаживаясь на корточки на дороге рядом с тем местом, где Мицуба пытается наскоро затолкать учебники обратно в сумку. – Прекрати убегать и заставлять меня вести себя как сталкер. Я пытался быть вежливым и поговорить нормально. – Не оправдывайся! Держу пари, что ты снова хотел проникнуть в мой дом, а когда остался бы со мной наедине, ты... – Амане непринуждённо взмахивает ножом перед его носом, лезвие которого сверкает серебром в лучах полуденного солнца. Мицуба воспринимает это как намёк на молчание. – Я просто хочу поговорить. Я и близко не подойду к твоему дому..ну, если у тебя нет лишней клубники, конечно, – Амане убирает нож за пазуху и подтягивает колени к груди, устраиваясь поудобнее на обочине. Он вздыхает и вдруг становится похож на ребёнка, которым, возможно, когда-то был. – Я не думаю, что то, что ты делаешь, хорошая идея. – Да, разговаривать с извращенцами это ужасная...– Мицуба замолкает, натыкаясь взглядом на вновь появившийся нож. – Ты привязываешься к Минамото, – уточняет Амане. – Надеюсь, ты осознаешь, что, каким бы полным жизни он не казался, его судьба уже свершена. Он уже никогда будет никем, кроме как мертвым человеком. И как только ты уйдёшь, это конец. – в словах Амане горечь – великая, болезненная печаль, томящаяся в его сердце бог знает сколько лет. Целая жизнь, полная упущенных возможностей, жизнь, которую он мог прожить – печально оседает в его глазах. На кончике языка Мицубы крутится готовый ответ и оскорбление, но он закусывает губу и проглатывает их. – То есть, ты попытаешься меня остановить? – спрашивает Мицуба вместо этого. Ноги поджаты, учебники все ещё беспорядочно разбросаны по тротуару. Амане медленно качает головой. – Я не собираюсь вмешиваться. Но ты совершаешь ошибку. Я просто надеюсь, что ты понимаешь, что, как бы больно ни было тебе, ему будет в сотни раз больнее. – Откуда тебе знать? – спрашивает Мицуба, частично с любопытством, частично с раздражением. Вот он, Амане, которого Мицуба заставал только кричащим и ругающим Коу. На сей раз он сидит с выражением болезненного беспокойства. – Я выучился на своих ошибках, – Амане ещё больше углубляется в себя; не более, чем грустный и безмерно потерянный ребёнок, сидящий на обочине дороги. – Я дал кое-кому последний год. Я привязался. Я, как последний глупец, позволил себе поверить, что я все ещё человек. Я делал все то, что попытался запретить ему. – Но какое отношение Коу имеет к тебе? – начинает Мицуба. – Это из-за того, что ты его начальник и чувствуешь себя ответственным? – Когда-то мы втроём были друзьями, – Амане не сразу отвечает, и когда он говорит, его голос звучит до невозможного пусто и чуждо. – Ясиро Нэнэ, парень и я. Я был мёртв, ей оставался последний год, а мальчик был просто...бомбой замедленного действия. Ясиро умерла, Минамото обвинил в ее смерти себя, и я знал; знал, что он решится на что-то безрассудное. Поэтому я пообещал ему, что когда придёт его время, я позволю ему остаться со мной, чтобы он мог присматривать за своей семьей. Мицуба чувствует, как все обретает смысл; складывается воедино, словно кусочки страшной головоломки. – Ты винишь себя, – он говорит медленно и неуверенно. Скорее вопрос, нежели утверждение. – Если бы я не сказал ему этого, может, он поколебался бы ещё мгновение. Может, он был бы ещё жив, – тяжело вздыхает Амане. Он распластывается на дороге так широко, что, проедь мимо машина, она бы непременно его сбила. – Все, что я делал в жизни и после неё - ошибался. Мой долг перед ним - помешать ему совершить те же самые ошибки. Со временем Мицуба узнал, что у горя много проявлений. Горе – это тридцатипятидюймовый меч, пронзающий насквозь его лёгкие. Горе – это погибший дом на окраине города, где все окна напротив плотно зашторены. Горе – это алтарь в прихожей, где стоят фотографии матери и сына. Горе – это три друга, из которых один притворяется живым, другой давно мёртв, а последний берет на себя вину за всё. – Если что-то идёт не так, – говорит Мицуба. – А это не так… нам некого винить, кроме как самих себя. Амане смеётся, словно говоря спасибо, а затем исчезает. *** Мицуба смотрит на пару семейных фотографий на своей полке, гадая, какое горе он оставит после себя. *** Он решает, что ему срочно необходимо поговорить с Сакурой. Они единственные, кто может понять всю его ситуацию. Письмо, которое он отправляет, простое и точное: "Мне нужно поговорить с тобой", а затем "Пойдём вместе в храм на весеннюю Мацури*". Он надеется, что атмосфера фестиваля и людность исключит возможность того, что Цукаса попытается выкинуть что-либо опасное – всё-таки в толпе будет безопаснее. Помимо того, он не хотел тащиться за Йоко и Сато, которые, с большой вероятностью, будут ворковать и держаться за руки весь вечер. Он слишком мил, чтобы быть третьим лишним; эту роль Коу придётся в одиночку взять на себя. Сакура отвечает быстро и так же коротко, и Мицуба возвращается к домашней работе. – Удачи, тупая серёжка, – говорит он Коу, когда тот безмолвно падает в своё кресло за неделю до фестиваля. — Я помолюсь за тебя в храме. – Звучит не слишком зловеще, – усмехается Коу, и Мицуба радуется, что ему не придётся видеть его на фестивале, в окружении мягкого, бликующего света фонарей и огня. *** Мицуба быстро решает, что найти место для парковки рядом с храмом будет безнадёжным занятием, поэтому он отказывается от своего шлема с ушками в пользу общественного транспорта. Он сидит, колено к колену, с Коу, который, отвернувшись, смотрит в окно и решительно отказывается разговаривать с Мицубой. Он изо всех сил старается сохранять стоическое молчание, прижимаясь лбом к окну автобуса и переодически ударяясь об стекло, когда транспорт подскакивает на дороге. Он слегка отодвигается в сторону всякий раз, как их колени соприкасаются друг с другом в неловкой тишине. Коу явно дал понять, что он не в настроении; комбинация Мицубы, бросившего его ради Сакуры и необходимости иметь дело с затянувшимся медовым месяцем отношений, которые Йото и Сато построили под цветочными лепестками в тот день в парке, добила его хороший настрой. Коу повернулся к нему, когда они выходили из дома, обозвал его предателем, а затем решительно поклялся больше никогда с ним не заговаривать. Он ведёт себя как ребёнок. Впрочем, они все - лишь дети, вот и всё. Мертвые, живые, или где-то посередине, – они все ещё просто дети. Обет молчания Коу держится ровно до тех пор, пока они не достигают нижней ступени лестницы, ведущей к святилищу; в этот момент он оборачивается, коротко улыбается, бросает ему быстрое "повеселись там", и растворяется в толпе, взбегая вверх по лестнице, к ожидающим его Йоко и Сато. Мицуба смотрит ему вслед, и светлые волосы и глаза с фейерверками исчезают в толпе. (К своему ужасу, он обнаруживает в себе желание броситься вслед за ним.) У подножия лестницы - многочисленные игры, киоски и забегаловки. Мицуба подумывает о том, чтобы купить немного еды и занять себя, пока он в ожидании Сакуры. Но небо безоблачно и до краев усыпано звёздами, мерцающими светом, затмевающим все местные развлечения; поэтому Мицуба устаивается под одним из фонарей и ждёт появления Сакуры. Свет костра пляшет на костяшках пальцев, когда он рассеянно поднимает руку, рассматривая ее в свете фонаря. – А где твой приятель с серёжкой? – Мицуба вздрагивает, заслышав над собой голос, и, оглядываясь, видит Цукасу, притаившегося на одном из фонарных столбов. В его глазах пляшут угрожающие огоньки, и он сидит, подобравшись, словно хищник перед прыжком. Звёзды вдруг кажутся слишком далекими и холодными; Цукаса, с его острыми клыками и злыми глазами затмевает их все. – Ты чуть меня до сердечного приступа не довёл, – шипит Мицуба сквозь зубы. Ему едва удаётся выровнять свой голос, но по мрачной улыбке он понимает, что Цукаса прекрасно чувствует, как сильно колотится его сердце. – О, это было бы очень забавно! – он покачивается на верхушке фонаря, и сандалии соскальзывают с его ног. – Знаешь, это очень интересно – чувствовать, как прямо в твоих руках останавливается чьё-то сердце. Он веселого тона его голоса у Мицубы мурашки бегут по коже. – Ты приперся только чтобы грубить и пугать меня, или ты чего-то хочешь? – спрашивает он, хотя и та, и другая перспективы одинаково его тревожат. Любое вынужденное общение с Юги Цукасой оставляет неприятный вкус во рту и удушающее чувство липкого страха, не отпускающее потом часами. Цукаса ерзает на столбе, чтобы посмотреть на Мицубу. Он шатается, но не падает; будто гравитация сделала исключение для одного мальчика-монстра со вспыхивающими в темноте глазами. – Я много чего хочу! – восклицает он. Мицуба отшатывается от сверкнувшего в темноте оскала. – Знаешь, один год – это так мало.. если посчитать, это пятьдесят две недели, триста шестьдесят пять дней… Он считает, загибая пальцы, и каждое число звучит как угроза. Словно страшная, зловещая тень, понизившая температуру до глубокой зимы и заставившая звёзды вновь выглядеть столь же далекими, сколь они есть на самом деле. Миллиарды миль над головой – больше, чем сотни жизней. Мицуба вдруг осознаёт, что забыл, как двигаться. – Я мог бы дать тебе больше, – затем предлагает он, темным и ужасным голосом. Давно нет Юги Цукасы, который спрыгивал с заднего сиденья мотоцикла на ходу или лопал пузырчатую плёнку в углу комнаты радиовещания. Это тот Юги Цукаса, из-за которого Амане избегал загробной жизни. Это Юги Цукаса, не мальчик и не призрак; это монстр, дикий зверь. – Что значит "больше"? – спрашивает Мицуба, боясь ответа. – Сакура скучная. У тебя есть мотоцикл, и у тебя рука из железа, и в тебе осталось так много жизни, что даже умри ты ещё двадцать раз, я все равно смог бы вытащить тебя с того света, – слова Цукасы звучат дико, голодно. – Ты гораздо интереснее! Я бы заключил с тобой сделку в мгновение ока, не доберись до тебя первым мальчик с серёжкой, – слегка обиженно продолжает он. По спине Мицубы пробегает дрожь, и он понимает, что больше не может вымолвить ни слова. Когда Цукаса спрыгивает на землю с фонарного столба, его юката не шуршит, а шаги не слышны. Как кошка – голодная, напружинившаяся кошка, приготовившаяся вцепиться в Мицубу. Он чувствует себя, словно птица со сломанным крылом, которая беззащитно сидит и ждёт, когда ее сожрут. – У тебя все равно мало времени, Мицуба-кун, – клыкастая улыбка Цукасы парализует. – Так что же в этом плохого? Спасение приходит в виде Нанамине Сакуры, обхватывающих рукой воротник юкаты Цукасы и отдергивающих его назад. Он падает на землю с удивлённым фырканьем, затем моргает на Сакуру широко раскрытыми, как блюдца, глазами, за несколько секунд превращаясь из ухмыляющегося монстра в разочарованного ребёнка. Мицуба твёрдо решает, что Сакура – самый лучший человек на свете (не считая его самого, и, быть может, его мамы). – Зачем ты убежал? – выдыхает Сакура, когда Мицуба спешит спрятаться за их спиной, как за живым барьером между собой и острыми зубами Цукасы. – Ты не должен ходить и терроризировать других людей. Иди, напугай Нацухико своими золотыми рыбками. Они звучат так, будто ругают капризного ребёнка; не будь Мицуба напуган до смерти, он бы рассмеялся. Цукаса недовольно морщится, но все равно повинуется, вприпрыжку направляясь в сторону от храма. – Извини. Стоило обернуться на секунду, а его уже и след простыл, – Сакура извиняются, глядя на руки Мицубы, судорожно сжимающие ткань их вышитого чёрного хаори, которое они носят поверх своей обычной одежды; странная смесь современного и традиционного стилей, которая почему-то хорошо смотрится на них. – Я всерьёз подумал, что он сейчас меня прикончит! – Мицуба утыкается лбом в спину Сакуры и надеется, что когда он снова откроет глаза, звёзды вновь будут светить столь же близко и ярко. – Не позволяй ему больше приближаться ко мне!! Мое нежное и хрупкое сердце чуть не остановилось к чертям... Сакура просто терпеливо стоят и ждут, пока он не успокоится и не ослабит хватку, перестав плакать. Цукасы нигде не видно, поэтому он вздыхает с облегчением и плюхается обратно на ступени, ведущие к святилищу. Толпа, поднимающаяся к храму, плавно обтекает его. – Хочешь, я сделаю тебе макияж? – спрашивают Сакура, доставая из сумки маленькую косметичку. – У меня есть тени для век, которые хорошо подошли бы к твоим волосам. Мицуба знает, что выглядит неважно - испуганно, потрепанно, а по его щекам размазаны слёзы, поэтому он энергично кивает. Нельзя допустить, чтобы он так выглядел в праздник. (В конце концов, он должен поддерживать свою репутацию.) – Он пытался уговорить меня заключить с ним сделку, – признаётся Мицуба, в то время как Сакура присаживается на ступеньку ниже него и начинает вытаскивать из косметички основу, кисточки, тени и подводку, раскладывая все вещи по порядку. – Сказал, что с тобой становится скучно. – Можно было догадаться..Закрой глаза, – Сакура берет тюбик с тональной основой, и Мицуба делает, что ему велено. – Что-то подсказывает мне, что мое время на исходе. Когда они говорят, в их голосе едва ли слышна горечь – больше тяжесть принятия. Признание, открывшее страшную тайну, возникшую, возможно, много лет назад. Мицуба не может заставить себя спросить, как долго Сакура жили, зная, что их время так ограничено. – Вообще-то, об этом я и хотел поговорить, – признаётся Мицуба, морщась от холодного прикосновения тональника к лицу. Он открывает глаза, чтобы оценить реакцию Сакуры, прежде чем продолжить, вновь натыкаясь на обычное нейтральное выражение на их лице и не находя ни следа нерешительности. Сакура лишь размахивают кисточкой в знак того, чтобы Мицуба снова закрывал глаза. – Когда придёт твоё время уйти, у тебя будет шанс решить, как ты хочешь, чтобы все закончилось? Сакура проводит кисточкой по его векам – легкое, как пёрышко, прикосновение. – Не думаю, что Цукаса даст мне выбор, нет, – ровным голосом говорят они, постукивая кисточкой по крышке палетки. – Но в твоём случае все может быть иначе. Я думаю, что Цукаса – скорее исключение, чем правило. Мицуба горько смеётся. – Исключение… пожалуй, единственное подходящее ему описание. Хотя Мицуба не может видеть, он слышит улыбку в голосе Сакуры. – Тебе нужны блестки? – спрашивают они. – Что за вопросы? Конечно, нужны, – Мицуба ждёт, пока Сакура не перестанут копаться в сумке. – Если бы у тебя был выбор, как бы вы ушли?** Другая кисточка добавляет блеска на веках Мицубы, и Сакура молчат, кажется, целую вечность. – И всё-таки, почему ты поднял эту тему? – когда они наконец заговаривают, в их голосе звучит лишь любопытство, не осуждение, но если бы не постоянное движение кисточки вокруг глаз, Мицуба думает, что вздрогнул бы. Правда тоже должна иметь место быть. – Я видел, как горе может погубить людей, – признаётся он, вцепившись руками в ткань пальто. Он просидел без сна больше ночей, чем может сосчитать, предаваясь мыслям о том, сколь огромную дыру он оставит после себя. – Я знаю семьи, разбитые чувством вины, дружбу, разрушенную немилосердной судьбой, людей, которые будут винить себя вечно. Я хочу произвести впечатление, прежде чем уйду из жизни, но я не хочу, чтобы кто-то чувствовал себя виноватым. Кисточка опускается. Когда Мицуба открывает глаза, Сакуру окружает мягкий свет костра; и он уверен, что они все понимают. Они в одной лодке – окружены толпой, но абсолютно одиноки. Как звёзды над головой, уютно устроившиеся в своих укромных уголках галактики, пока они прожигают оставшееся им на Земле время. – Хочу, чтобы люди запомнили меня навсегда. Мне надоело быть забытым, – продолжает Мицуба, слова которого перемежаются с традиционной музыкой, доносящейся с фестивальной площадки рядом с ними. Но я хочу умереть так, чтобы никто не мог винить в моей смерти себя. Улыбка Сакуры кроткая и нежная, но она говорит о многом. – У тебя довольно зрелый взгляд на вещи, – они склоняют голову к плечу, глядя мимо Мицубы туда, где фонари мерцают на тёплом весеннем ветру. – Если все так, то я думаю, я хочу умереть, делая то, что такие люди как мы, делают лучше всего. Мицуба моргает. Группа детей бежит вверх по лестнице рядом с ними, смеясь, с яблоками в карамели, зажатыми в руках. – И что же это? – тихо спрашивает он. Мир вокруг него не задерживает дыхание вместе с ним, потому что планета ещё крутится, а время никого не ждёт. Улыбка Сакуры расцветает ярче, до краев наполненная прежде невиданным мягким светом. – Жить в своё удовольствие. Фраза, как легкий перезвон колокольчиков, повисает в воздухе – где-то среди дыма от костра, и Мицуба чувствует, что нашёл недостающую часть себя. Ему говорили, как он появился на свет – брыкающейся, кричащий младенец, полный жизни и решимости произвести впечатление на любого в радиусе пятидесяти метров. Он не может придумать лучшего способа оставить свою жизнь позади. – Подводка? – затем спрашивают Сакура, словно разговор никогда не отклонялся от темы макияжа. Мицуба кивает. Работа Сакуры оставляет Мицубу с длинными острыми стрелками, темной помадой, туманно-розовыми тенями и всплесками золотого блеска на веках, от которого его глаза вспыхивают под светом фонарей. Он распускает волосы и решает, что никогда в жизни не выглядел лучше. Они направляются обратно на территорию фестиваля, покупая такояки, вылавливая золотых рыбок, смотря представления и любуясь световыми бликами, кружащимися в тени святилища. Сакура выигрывают в игре в бросание колец крошечного плюшевого кота, которого Мицуба называет Нацухико-сан, к большому удовольствию Сакуры. Путь обратно к святилищу долгий, и Мицуба радуется, что пожертвовал стилем ради комфорта, когда Сакура останавливаются через каждые десять шагов, потому что их лодыжки изнывают от ходьбы на каблуках. Они слышат хлопки и пение у ворот тории, а затем они с Сакурой молятся за лето, которое станет их последним. – Было приятно поговорить с кем-то понимающим, – улыбается Сакура позже, когда они спускаются вниз по лестнице, к шумящей фестивальной площадке. – Нацухико не понять, а Цукаса… – они обрывают себя со смешком. Мицубе кажется, что он почти видит макушку Коу, ожидающую его у подножия лестницы. – Да, мне очень это помогло, – признаёт он, на секунду ослабляя бдительность. – В этом году я был гораздо менее одинок, чем раньше.. но, в каком-то смысле, я был ещё более одинок, чем когда-либо. – Ну, пока я здесь, можешь в любой момент написать мне, если захочешь поговорить, – тихо предлагают Сакура. Если бы Мицуба не был столь растроган, он бы легкомысленно пошутил – кто вообще пользуется электронной почтой в наши дни? Вместо этого он обнимает Сакуру; несколько секунд тепла, запаха сухих цветов и всех слов, которые он не мог сказать. Затем он, перепрыгивая через две ступеньки, бежит туда, где у подножия холма стоит Коу, потому что Мицуба Соскэ не умеет выражать свои чувства. По крайней мере, словесно. – Я смог разглядеть твою башку с самого верха лестницы! Ты что, канарейка? – ругается он, пихая Коу в плечо, когда тот проходит мимо. – И давно ты ждёшь меня там, как несчастный любовник? Выглядишь жалко. Коу поворачивается, будто собирается высказать ему все, но замолкает, проглатывая готовые вырваться из груди слова с таким многозначительным звуком, словно он проглотил язык. Со своего места, с полуобъеденным вертелом с якитори, Йоко присвистывает в знак признательности. – Соскэ, твой макияж! – восхищенно восклицает Сато - единственный из них, кто наконец говорит хоть что-то, протягивая руку, чтобы хлопнуть Коу по спине, пока он не задохнулся. Мицуба усмехается. – Это наполовину дело рук Сакуры, наполовину моя природная обворожительность, – он подпирает щеки руками, и Сато смеётся, не впечатленный. Коу моргает, будто видит совершенно другого человека перед собой, или переживает выход из астрала. Что-то в его взгляде заставляет сердце Мицубы трепетать и выскакивать из-под рёбер. – Теперь мы можем взять сахарную вату? – возникает Йоко, ещё не закончивший своё якитори. Честно говоря, Мицуба невероятно устал – даже в своих удобных ботинках он готов осесть где-нибудь на скамейке и не двигаться с неделю. Но он сделал бы все, чтобы избавиться от пристального и совершенно нечитаемого взгляда Коу, поэтому он кивает. – Не хочешь сказать мне, какой я хорошенький, а, канареечно-рыжий мальчик с серёжкой? – Мицуба встаёт в очередь рядом с Коу, пока Йоко и Сато идут вперёд в поисках ларька, торгующего сахарной ватой, пробиваясь через игры в жеребьёвку, бассейны с золотыми рыбками и витрины с масками, от которых Коу шарахается, проходя мимо. – Сакура проделали огромную работу, чтобы сделать меня ещё прекраснее. Мицуба принял бы любое оскорбление в свою сторону, даже если бы Коу сказал ему "заткнись", или даже сильно толкнул его – что угодно, лишь бы не эта тяжёлая, безмолвная тишина, повисшая между ними. *** Отрицание – это состояние, в котором Мицуба чувствует себя комфортно. Поэтому он не делает попыток поднять вопрос о том, почему Коу все чаще избегает встречаться с ним взглядом. *** Финал весны приходит в виде бури в середине мая, грома, прорывающегося сквозь облака и града молний с небес; потопа, который затапливает берега реки за несколько часов и оставляет к концу все дороги в слое воды по щиколотку. Когда буря начинается, Мицуба уже покидает класс и находится снаружи, так что он, Йоко и Сато жмутся у ворот под крошечным зонтиком в цветочек и обсуждают свой план действий. Сато предлагает им переждать. Йоко предлагает позвонить отцу, чтобы он развез их по домам. Мицуба говорит, что магазин, где продаются зонтики, находится в трёх минутах ходьбы (Это часть нового образа жизни Мицубы – жить как можно лучше.) К тому времени, как они добираются до магазина, они уже промокают насквозь, но то, как Сато задыхается от смеха, определенно того стоит. Только через три дня облака наконец разошлись, и осколок света пробился в окно класса во время обеденного перерыва, освещая небо золотистым огненным отливом. Дождь стихает к концу урока математики, и Мицуба остаётся в школе, чтобы зайти в школьную фотолабораторию, даже несмотря на то, что Йоко предлагает пройтись до магазина, чтобы купить чай со льдом и отпраздновать конец весны. Он ещё не проявил фотографии с Ханами в парке в апреле, где Коу кормил его фланом, а Сато решил, что у него есть только одна жизнь, и ее нужно прожить правильно. Тусклый красный свет темной комнаты для проявки успокаивает и погружает Мицубу в процесс превращения пленки в снимки цветущей сакуры, башни из печенья Сато, Йоко с цветами в волосах. Он почти привык справляться с чем-либо с бесполезными остатками правой руки, используя негнущиеся пальцы скорее как опору, чем действительно руку. Он едва не проливает на себя жидкость для проявки, но чувствует, что с каждым повторяющимся движением ему становится проще. Научиться уживаться с чем-либо – это то, в чем, как кажется Мицубе, он уже должен быть экспертом. Раздаётся стук в дверь темной комнаты, и когда Мицуба открывает ее, щурясь на свет в коридоре, на пороге стоит Коу – нелепая серьга и все такое. (Научиться жить с Коу – это то, с чем Мицуба ещё не совсем справился.) – Я решил прийти и составить тебе компанию, – говорит он приглушённым голосом, ставшим обычным с ночи того весеннего праздника. Он подтягивается, садясь на одну из столешниц, и Мицуба обнаруживает, что больше даже не хочет ударить его ногой по колену, теперь совершенно не зная, чего ожидать в ответ. – Если бы мне была нужна компания, ты был ты последним, кого я бы пригласил, – фыркает он, подражая своим обычным разговорам с Коу. – Хотя бы сделай что-нибудь полезное и повесь фото. Коу сползает обратно на землю и тихо начинает обрезать проявленные фотографии, вывешивая их на просушку на веревки, пересекающие потолок над скамейками. Никто из них не говорит ни слова в свете красных огней. – Я собираюсь выйти на крышу и сделать фотографии, – объявляет Мицуба, когда все фотографии развешаны - украшения из цветов сакуры и улыбок Йоко. – Можешь пойти со мной, если хочешь. Он стремится сказать это как можно беспечнее, надеясь, что Коу сможет прочесть между строк, как всегда делал это раньше. Пожалуйста, пойдём со мной - говорит он. Нам нужно поговорить. Мицуба Соскэ плохо разбирается в своих чувствах. Минамото Коу - не многим лучше. Но он все равно идёт за ним на крышу. Однажды, больше года назад, Мицуба пошёл по этому же пути. В тот день, когда он сфотографировал "Свободу" с крыши Камоме Гакуэн, облака разошлись, открыв миру закат, и чайки кружили над головой. Год спустя мало что изменилось. Облака по-прежнему зияют окном, полным розовых, серебристых и янтарных красок, чайки все ещё летают, буря все ещё заканчивается. Мицуба всегда смотрел на "Свободу" и чувствовал, будто чего-то не хватает; пустое место на переднем плане, где должно что-то находиться. Отрицательное пространство, ожидающее своего заполнения. Через год Минамото Коу стоит на краю крыши, перегибается через перила к закату, и делает картину цельной. Она цельная, потому что Мицуба любит небо. Он любит птиц. Он любит запах весеннего дождя после бури. Он любит Коу. Так сильно, что ему хотелось бы закрыть глаза и кричать над крышами домов, пока не сорвёт голос, что он любит Коу. Он поднимает камеру и делает новый снимок, новую "Свободу", как раз в тот момент, когда Коу оборачивается через плечо, спрашивая: – Соскэ, ты кого-нибудь любишь? Фотография не работает. Конечно, нет. Коу – лишь мёртвый мальчик, притворяющийся живым, а камеры не созданы для того, чтобы запечатлевать призраков на плёнку. Мицуба чувствует, как его сердце подскакивает к горлу, потому что Коу смотрит на него так, как не смотрел никогда раньше, и его глаза сверкают ярче всех созвездий в ночном небе. "Соскэ, ты кого-нибудь любишь?" спрашивает Коу. "Ну конечно" думает Мицуба. Как я могу не любить? – А тебе зачем знать, а? – вместо этого усмехается он (ужасен в выражении чувств). – Что, уже влюбился в меня? Грозовые тучи распахнуты настежь, в воздухе витает запах "Свободы", Коу все ещё смотрит. – А если я скажу, что да? – говорит он самым тихим голосом, который Мицуба мог когда-либо слышать от Минамото Коу. Время не останавливается. Чайки все еще кружат над головой, машины все ещё проезжают по улицам внизу, земля у реки все ещё по щиколотку в воде. Начало лета не ждёт, и Коу тоже его любит. – О, – говорит Мицуба. Ни больше, ни меньше. – Так, Соскэ, ты любишь кого-то? – снова спрашивает Коу - упрямый, решительный, всегда живой. Коу внезапно развил в себе способность лишать Мицубу дара речи. Поэтому он отбрасывает всю свою гордыню, вновь болезненно открывая своё сердце, и говорит себе, что весна кончается только один раз. – Тебя, – говорит он, и по выражению его лица понимает, что лишил Коу дара речи в ответ. – По какой-то причине, тебя. – О, – эхом отзывается Коу. Ни больше, ни меньше. *** Строчка в блокноте Мицубы, которая гласит "найди себе парня", вычеркнута толстой, шаткой линией, но Мицуба все равно ставит рядом с ней маленькую галочку. Блестящей розовой гелевый ручкой, потому что "парни" – это то, чем они с Коу решили стать. Мицуба быстро понимает, что отношения не больно то отличаются от просто дружбы. Серьга Коу все ещё нелепая, у него все ещё плохой вкус, и Мицуба все ещё хочет захлопнуть дверь в свою комнату перед его носом. Коу по-прежнему обвивает холодными руками его плечи, как импровизированное ледяное одеяло, и предлагает неверные ответы на домашку по математике. Мицуба все ещё обзывает его извращенцем, шлепает его по рукам, а потом ноет и жалуется, когда Коу шутливо обижается и уходит в другой конец комнаты. – Полагаю, я могу позволить тебе сидеть здесь, если ты пообещаешь держать руки при себе, – произносит Мицуба, похлопывая по одеялу между разбросанными плюшевыми игрушками. Но, опять же, навряд ли Коу раньше не приходилось сидеть на краю своей кровати. Грань между ними уже давным-давно размыта. Со всей радостью возбужденного щенка Коу прыгает на край кровати, крепко обнимает Мицубу за талию и утягивает в сокрушительные объятия. Мицуба протестующе вопит, на мгновение радуясь, что мамы ещё нет дома. – Это не сидение! – он протестует и извивается, пытаясь вырваться из цепкой хватки Коу. – Это прямо противоположное! Через плечо Коу смеётся – ярко и достаточно тепло, чтобы скомпенсировать не совсем человеческий холод его рук. Борьба Мицубы становится все более нерешительной. Он переворачивается так, что оказывается нос к носу с Коу – достаточно близко, чтобы видеть, как его лицо слегка морщится, когда он смеётся, видеть каждую звезду, которая живет за его светящимися в темноте глазами. Там целая галактика – огромная, неизведанная. – Держу пари, тебе это нравится, извращенец с серьгой безопасности дорожного движения, – фыркает он. – Держать милого мальчика в плену в его собственной комнаты… я даже не хочу знать всех мерзостей, о которых ты, должно быть, думаешь. По правде говоря, хватка Коу достаточно ослабла, чтобы Мицуба мог пошевелиться и встать, если бы захотел. Но он обнаруживает, что вовсе этого не хочет. – Да ты сам извращенец, раз постоянно думаешь, что люди хотят сделать с тобой грязные вещи, – в словах Коу нет ни намёка на оскорбление - вместо этого он звучит почти пугающе нежно. Мицуба прячет лицо за плечом Коу, чтобы больше не смотреть ему в глаза. Он думает, что если будет смотреть на него ещё мгновение, то ему захочется поцеловать его. – Извращенец так бы и сказал, – хмыкает Мицуба. Не отпускай, - то, как он прижимается ближе, утыкаясь носом в воротник его футболки, говорит за него. За рёбрами Коу не бьется сердце, его руки холодны, как смерть, а грудь не вздымается и не опадает от всех тех вдохов, что он не совершает. Вместо этого он нежно перебирает пальцами волосы Мицубы, рисует круги вдоль его позвоночника и говорит голосом более мягким, чем Мицуба мог когда-либо слышать; это альтернативные признаки жизни. Это доказательство того, что он все ещё здесь, что ему не нужно быть живым, чтобы оставаться человеком. – Ты думаешь, это хорошая идея? – спрашивает Коу позже, и вопрос, тяжёлый и беспокойный, кажется совсем неуместным. Мицуба не знает, как вести себя с Коу, который не улыбается, поэтому не поднимает головы от его плеча. – Нет, я думаю, что позволять тебе прикасаться ко мне своими извращенскими руками это плохая… – Я имею ввиду, это. Мы, – тихо, медленно, говорит он. Его руки все ещё мягко лежат в волосах Мицубы, но уже не двигаются. – Я не живой, помнишь? Амане сказал мне… – Амане и мне много чего говорил, – резко обрывает его Мицуба. – Я не Ясиро-сан. Ты не Амане Юги - к счастью, потому что я никогда и близко не подошёл бы к тебе, будь у тебя лицо Цукасы. Это не его обычный смех, яркий, клокочущий у него в груди и заполняющий каждый угол комнаты, но Коу все равно смеётся. Мицуба продолжает. – Мы не сможем повторить те же ошибки, что были тогда, потому что мы не они. Вместо этого мы будем совершать наши собственные. – Думаю, мы уже и так совершили много ошибок, – мягко соглашается Коу. – Кроме того, – улыбается Мицуба, утыкаясь носом в воротник футболки Коу. – Я уже поставил галочку в блокноте, так что теперь ты от меня не отвертишься. На это Коу смеётся как следует. Мицуба прячет за его плечом лицо, ставшее клубнично-красным, и в его мире снова все встает на свои места.