Санаторий Солнечный Рог

      Дверь в кабинет психологини была занавешена длинными, до пола, шнурочками и разноцветными шерстяными нитками, на которых друг о друга шелестели и постукивали деревянные побрякушки всех форм и размеров. Простенькие стеклянные бусины задорно поблескивали среди этого разнообразия; на стене висела табличка: Лара Цакирис, поведенческая и музыкальная терапия. Обитатели Санатория спокойно проходили мимо или просто сидели на диванчике и ждали своей очереди, попивая газировку. Наконец дверь открылась, выпуская пациента. Выглянул белобрысый паренек-ассистент: — Следующий! А, Луи, — просиял он. — Анди, приятель! И ты не хворай, — смуглый, небольшого роста мужчина подмигнул мальчику, со вздохом подобрал с пола костыли и направился к двери.       За веселенькой занавеской его ждал уютный, чисто прибранный кабинет. Передвигался Луи с трудом, почти всем весом опираясь на руки. Едва добравшись до двери, он с облегченным вздохом вцепился в косяк и огляделся: по стенам вился плющ, в углу стояла кадка с папоротником, и вообще вся комната была покрыта тщательно подстриженной и уложенной зеленью. Сбегая вниз по башенке из морских раковин, мирно журчал настольный фонтанчик. Незаметно, как, верно, казалось ему, переведя дыхание, Луи кое-как добрался до центра комнаты и рухнул в гостеприимно развернутое к нему кресло. — Здравствуйте! — Девушка с буйной копной рыжих волос поднялась из-за стола и с ослепительной улыбкой протянула посетителю руку. — Я — Лара. Чем могу Вам помочь? — Что можете, верю, но чем? Понятия не имею.       Правую руку мужчина почему-то резко спрятал за спиной, но после небольшой заминки все-таки неловко протянул левую. — Значит, попробуем разобраться, — всё так же жизнерадостно отвечала Лара, видя неудобство своего посетителя. — Раз уж Вы пришли ко мне, давайте поговорим по душам, а для начала просто познакомимся!       Мужчина молчал и скептически рассматривал фонтанчик, будто тот или как-то неправильно журчал, или не туда перекатывал привезенные с тёплого моря камушки. — Мсье Лефера, а Вы ведь, наверное, француз? — не сдавалась Лара. — Нет, не француз и не месье, — фыркнул он. — А как это к делу относится? — Ну почему же, — возразила она, — детали важны! Откуда-то же надо начать, если Вам сложно точно описать свои жалобы. И потом, я профессионально интересуюсь всеми, кто приезжает сюда более чем на неделю! — Значит, надолго, — задумчиво вздохнул куда-то в потолок мсье Лефера, который и с виду-то вовсе не напоминал типичного француза — хотя каких только не бывает французов!       Последовало многозначительное молчание. Лара тоже скромно опустила ресницы и основательно, со знанием дела держала паузу. — Надолго отправили, — прибавил он наконец, как будто это что-то проясняло.       Она вовремя сдержала сложившееся уже на губах «кто?» и только сверкнула глазами; мсье Лефера смотрел пустым взглядом, будто бы сквозь неё, и ничего не заметил. Одетый ярко, даже немного попугаисто, при ближайшем рассмотрении весь он казался каким-то потёртым: тонкие белые шрамы пересекали лицо и предплечья, длинные волосы были завязаны неаккуратным, засаленным пучком, и даже выглядывающий из-за ворота белоснежной рубашки кожаный шнурок с акульим зубом оказался в одном месте порван и заново связан небольшим узелком. Из кармана рубашки выглядывал цветастый атласный платок, а в ушах поблескивали необычные серьги-штекеры — прозрачные бирюзовые кубики, бросавшие на смуглую шею гостя прохладные морские блики. Про себя Лара решила быть ещё тактичнее, чем обычно, уж очень необычным оказался — показался ей? — иностранный гость. — Вы сказали, что Вас отправили. У Вас были еще другие планы, мсье Лефера? — Да! И в них, собственно, не входило снова мариноваться на задворках цивилизации, — досадливо ответил он. — Из Ваших же слов следует, что застрял я здесь не на неделю и даже не на положенные — сколько там, три? И, прошу, прекратите мне выкать! — С удовольствием. Луи, не так ли? Так что же привело Вас… Тебя сюда? — Отправили, — повторил он с нажимом. — С целью оздоровления! Общества. Опасные для организма факторы необходимо изолировать. — Ну, это уже не в моей компетенции, — расхохоталась Лара. Мсье Лефера довольно улыбнулся, причём усы у него встопорщились, как у кота. — Видите, я уже втёрся в доверие. Вы слишком ко мне прислушиваетесь! Лара расхохоталась ещё пуще и замахала рукой на мгновенно забывшего собственные требования посетителя. Все-таки на Вы, а, мсье? — Вы что, артист, Луи? — Бременские музыканты! — задорно воскликнул не-француз. — Принцесса! Хотите, я посвящу вам песню? Лара еще раз взмахнула рукой — браслетик с бубенцом мелодично звякнул — и вдруг икнула. — Извините! — Ничего, смеяться полезно для здоровья, — нагло заявил Луи, — и потом, мои шутки не потеряли своего влияния на милых дам, что, несомненно, приятно. — О, несомненно! Поздравляю, Вы меня ужасно рассмешили. Кстати, когда я спрашивала, что привело Вас ко мне, — невозмутимо вернулась к вопросу Лара, — я имела в виду конкретно сюда, в этот кабинет, чему я обязана нашим знакомством? — Тому, — нахмурился посетитель, — что, гхм! Горит у меня внутри — не смейтесь, клянусь, это не изжога! Душа моя болит, хоть волком вой. Сбежал бы от себя, да куда? — А расписать поточнее можете? — заинтересовалась Лара. — Например, как давно Вы это «сгорание» ощущаете?       В комнату снова сунулся русый ассистент. «Француз» смерил его недовольным взглядом; Лара же покосилась на часы и глазами указала своему помощнику на дверь. Парнишка с улыбкой ретировался, снова подмигнув старшему приятелю, и Лара спокойно продолжила свое интервью, время от времени что-то черкая в блокнотике. — Могу ли я спросить, как Вы оказались у нас, в Санатории?       Профиль Солнечного Рога лишь косвенно относился к недугам душевным; хотя там, как и во всех уважающих себя клиниках, желающих и ждала профессиональная психологическая поддержка в лице, собственно, Лары, но люди приезжали сюда восстанавливаться после болезней куда более прозаичных: артриты, артрозы, протезы, которые те влекли за собой у людей почтенного возраста, выпадения позвоночного диска; реже — после тяжелых аварий, когда прежде молодых и здоровых людей буквально собирали по кускам хирурги. В Санатории те, кому так сомнительно повезло, заново научались передвигаться, есть и мыться самостоятельно, изо всех сил пытались вернуться к нормальной жизни. — С мотоцикла убрался, — проворчал Луи, осторожно касаясь изрезанного шрамами лица. — Хорошо так ушел, слава Богу, мордой не проехался — умный был, надел и шлем, и черепаху тогда, все вдребезги, ноги шитые-перешитые! — он чуть не плюнул с досады. — Отлетался я! — Вы хорошо водите? — встрепенулась Лара: в голосе пациента ей послышалась нехорошая интонация, которую в любом случае полагалось прощупать. — Очень. Я, считайте, джигит, с молодости на колесах — авто, вело, мото! — Не было ли у вас, — как можно более нейтрально спросила девушка, — моментов, когда вам хотелось исчезнуть, испариться, будто и не было вас? — Спрашивали, как же, — горько засмеялся он, — и на скорой спрашивали, и когда лежал с уткой под жопой и fixateur externe* в ноге, чтобы соседовым инсулином не убился. Были мысли, да у кого их не бывает? Только наложить на себя руки я не собирался, мне еще в Берлине на Александринской площади петь! — А с мотоцикла… — Да нет же, — рыкнул Луи чужим, низким голосом. — Меня попросту подрезали какие-то дурни на тачке. Хотел бы взаправду, — пояснил он печально, — я бы себя по-другому убил, а мотоцикл и гитару другу на память оставил, они-то в чем виноваты? Но я не хотел и сейчас не хочу, я жить хочу по-человечески! Я хромой теперь, это правда. Но я стану лучшим из ваших хромых!       Убеждая Лару, он и сам увлекся своею пламенной речью, принялся рассказывать красочно и пространно; про спущенные коту под хвост годы в университете, сданные через пень-колоду экзамены и диплом за красивые глаза, про то, как болтался с гитарой по городам и весям и даже кое-что подкопил; про строгого друга, сославшего его сюда, на задворки мира: описание напомнило Ларе кого-то до боли знакомого, но толком ухватить ассоциацию она не смогла. Впрочем, и к лучшему! Чувствуя благодарного слушателя, хромой певец разговорился не на шутку и перескакивал с пятого на десятое, от одной истории к другой, упомянув походя и с десяток любимых исполнителей, и немало важных деталей его психологической картины. — Ну что же! — сказала наконец Лара. — Что же, — замялся Луи и поерзал, что-то нащупывая ногой под столом. — Мне пора?       На лице его отразилась некоторая жалость. Выловив свои костыли, он поднялся резким рывком, оттолкнув тяжелое кресло; Лара также встала. Как она заметила еще вначале, гость был совсем невысоким, почти одного с нею роста, и лицом походил на корейца, что вполне вязалось с его любовью к музыке. (Как многие современные девушки, Лара с удовольствием слушала кей-поп и не удивилась бы, скрывайся за псевдонимом не-француза Луи какой-нибудь Лиен или Ким.) — Я могу на Вас рассчитывать? — уточнила она. — Завтра, или в любой удобный для Вас день. Мсье Лефера усмехнулся. — Да, мы с Вами очень приятно поговорили… Только с одним условием. — Да? — Не спешите меня лечить! Не хочу пить таблетки. — Я не психиатр, а психолог, — успокоила его Лара и протянула гостю руку. — Моя задача — помочь Вам самому разобраться в себе. — «Тебе», — устало улыбнулся Луи и ответил крепким рукопожатием. На правой руке у него не хватало мизинца, а на запястье чернела татуировка: точка с запятой**.       Назавтра Лара прождала до самого обеда. То же произошло и на следующий день, и так еще целую неделю, так что она даже заволновалась немного; но, осведомившись у медсестер, успокоилась. Её «француз» так и не появлялся: не зажившие до конца раны мучили, порой и шагу не давали сделать, а явиться на инвалидной коляске гордец почитал ниже собственного достоинства. Вместо него, однако, пришло около десятка потенциальных пациентов — это сверх уже ведомых ею, — от которых начали трещать и блокнот, и голова. Затем явился без предупреждения любимый старший братец и более получаса донимал Лару расспросами о работе и методиках — откуда только интерес взялся? Показаться в Санатории тот, правда, так и не решился, но дома пристал и расспрашивал с утра до ночи, все выходные напролет выуживал из нее невесть какие врачебные тайны! Снова подала звоночек интуиция, и снова воспоминание ускользнуло от чуткой психологини.       В первый понедельник мая месяца у нее почти не было консультаций. Немногие печальные, пугливые бабушки — каждой девушка сочувствовала, как родной — разошлись по палатам; после никого намечено не было, и Лара отправилась в кафетерий. Многие коллеги-психологи после работы любили побыть в одиночестве, восстановиться, но не Лара: примостившись в уголке, она с удовольствием наблюдала, как и чем развлекаются ее подопечные на пути к выздоровлению. Признанным ее коньком была музыкальная терапия; тем более удивилась и обрадовалась она, увидев наконец Луи на веранде с гитарой в руках. Он сидел на трёхногом табурете в окружении восторженных курортников и пел так задорно, что усидеть на месте было невозможно. — Чего? — Лара протиснулась между слушателями: за столпившейся группой людей невозможно было толком расслышать слова песни. Те только укоризненно на неё посмотрели, физиономия же Луи при виде её приобрела необычайно хитрое выражение. — Всему конец, — пропел он с расстановкой, — довольно молчать, между нами враг! — Тишина — наша вина, но кто сделает первый шаг?! ***       Лара тщательно прислушивалась, пытаясь разобрать в них намёки на туманное прошлое пациента. Не наврал ли ей насчет аварии, не насочинял, не бредил? Может, он из беженцев, или вовсе военный? И не по его ли душу приходил с расспросами брат?       В перерывах между песнями слушатели оживлённо дискутировали, и Лара поняла, что военный характер частушек был не случаен. Собравшиеся туристы и пациенты обсуждали животрепещущие темы мирового формата: то визит Папы Римского на вольную Кубу прошедшей осенью, в честь чего Луи душераздирающе исполнил «Прощание с Команданте»; то войну в Сирии, которая все никак не желала заканчиваться, точнее, не хотели заканчивать её сильные мира сего. Он пел об ожившей гидре неонацизма, о горящих общежитиях и тонущих у берегов Греции лодках. Зачем, почему такая жестокость? «И спросили бы, » — кричали взволнованные санаторийцы! Спросили бы, но такого ведь засмеёт любой политолог! Почему, мол, так сложилось, что человек жаждет власти и денег? Почему плюет на себе подобных? Почему, почему, почему в этом красивом мире так мало добра? Что за детский вопрос!       Из-за темы ли посиделок, или специфической внешности Луи, но Ларе порой казалось, что их Санаторий посетил живой, настоящий Че Гевара: несмотря на внешнее веселье, от его импровизированного концерта так и веяло недовольством и смутой. Вместе с Луи в санатории поселился дух какого-то нервического возбуждения, которое он и живописал давеча — внутреннее горение? От его энтузиазма зажигались остальные, подпевали ему, и вот уже сама Лара впряглась в кожаный ремень гитары и пела какой-то больничный фольклор о жизни медицинских работников, о вечной суете и ночной смене, в которой она, психологиня, не бывала ни разу. Какая-то незнакомая, плечистая девушка заглянула в зал и, щелкнув каблуками высоких сапог, прошлась в незамысловатом деревенском танце; длинные серьги-подвески из бусин и перьев разлетались на каждом па. — Браво, браво! — шумели слушатели и аплодировали ей так же, как до этого смутьяну-«французу».       В кругу слушателей стоял и ассистент Лары, прихлопывая в такт песням и время от времени откидывая с глаз русую чёлку; потом разошелся и тоже запел, даже взахлеб читал рэп, старательно подражая манере Луи, пока тот, размахивая руками, как-то ухитрялся изображать голосом целый оркестр — о бытие бродячим певцом он, по крайней мере, точно не солгал. И только позже, когда уже запели в наступившей темноте цикады и все начали расходиться по своим домикам, мальчишка подошел к Луи вплотную и, доверительно обняв его за плечи, что-то вполголоса произнёс. Тот недовольно скривился, сверкнув белыми зубами. Лара незаметно остановилась и стала прислушиваться: ассистент её был паренёк на редкость добродушный и ничем не мог обидеть гостя. Или? — … что «гореть» больно, — говорил Анди. — Луи, вся эта политика тебя только огорчает! — А не должна? Мои метания — ничто против происходящего в мире! — живо возражал Луи. — Я всего лишь исполнял авторскую песню, к тому же в сопровождении психолога! Мне, может, показана музыкальная терапия! — Ты же сам просил тебя тормозить, — устало вздохнул мальчик, — а я кое-кому пообещал, что присмотрю за тобой. Эх вы, взрослые! Ты себя хорошо чувствуешь? Мне что, написать ему? — Не смей никому ничего писать! — кипятился Луи. — Это просто концерт. Катись-ка ты домой, подпевка!       Так вот где собака зарыта, подумала Лара. Что предприимчивый Анди успел подружиться с ее новым знакомцем, она заметила; но, похоже, хитрец уже сговорился и со строгим другом и покровителем певца, и сверх обычного заботился о выздоровлении пациента! На этой мысли психологиня Санатория, дочка грозного директора Цакириса, успокоилась и отправилась в свой кабинет за вещами. Вопросы такого характера можно было решить и завтра, на свежую голову. — Анди! — чуть капризнее нужного прикрикнула она уже в дверях; юный ассистент послушно поскакал вслед за ней. — Не переусердствуй, — Лара похлопала мальчишку по плечу, — не смазывай мне результат. Ты замечательный… Но в реальной жизни мсье Лефера придется справляться без тебя.       На краю веранды, почти незаметный в темноте, опершись напряженными руками на костыли стоял злополучный «француз» и созерцал холодное весеннее небо. Усы его дрожали от возмущения, а в глазах горел нехороший огонёк. Наконец он поспешно провёл рукой по лбу и тяжело шагнул с веранды на едва освещенную тонким серпом убывающей луны тропинку.