Санаторий Солнечный Рог

      В парке санатория было прохладно и темно. Корабельные сосны лениво покачивались, роняя на песок большие, тяжелые капли, где-то неподалёку горел на треножнике огонь и раздавались чьи-то приглушенные голоса: туристы-палаточники затеяли барбекю. Луи шел вдоль больничного корпуса, прочь от голосов. Ему не хотелось сейчас никого видеть; червячок обиды глодал его. Червячка необходимо было измотать и изгнать, прежде чем тот разъестся в злобного, невыносимого змея. Каждый шаг на влажном асфальте давался с трудом, костыли проскальзывали. Пускай! Он был чертовски зол на всех, а потому и на себя самоё. Анди — забавный мальчишка и искренне старался подстроиться под необузданный нрав Луи, а тот ему не мог ответить взаимной дружбой, не мог даже не беситься сейчас! Зачем накричал на него?       Конечно, Луи не мог так просто вернуться в свою комнату. Достаточно мягкая и уютная, не желавшая отпускать его поутру кровать теперь представлялась ему прокрустовым ложем. Мысли, словно морские волны, накатывали на взбудораженное сознание и не давали покоя; ритмичное покачивание деревьев над головой в какой-то мере отвлекало от качки внутренней. Отчаянно хотелось здесь и сейчас бросить костыли и рухнуть, и сдаться, прижаться горящим лицом к мокрому асфальту. Родившийся в большом городе, Луи однако же вырос на природе и с тех пор лелеял к ней особое отношение; да не просто, не абы где! Не знала Лара, не знали даже старые медсестры, что вырос он среди этих самых песчаных горок и римских колонн, этих серебристых от жары пустырей и прохладных рощ! И теперь, обуреваемый мыслями, Луи полуосознанно стремился к единственному, в чём мог быть полностью уверен, стремился изо всех еще не восстановившихся после стремительного полета в никуда сил.       Он остановился, мрачно выискивая глазами темный горизонт. Над головой какой-то не то навес, не то выложенная камнем крыша приглушала и так тусклый свет убывающего месяца: неверные ноги принесли его на велопарковку. Какова ирония! Раньше на двух колёсах Луи был собой, в своих правах. Но теперь… На мотоциклы даже смотреть не хотелось, да он и не справился бы с ними больше, а велосипеды и вовсе казались насмешкой. Вездесущий заботливый друг даже раздобыл ему трицикл с ручным приводом, дорогущую по его меркам штуку, но уговорить им пользоваться не смог, тем более что ноги снова мучили Луи, и только сегодня он, пересилив себя, наконец вышел из комнаты. Раздосадованный, он с размаха пнул колесо скучающего на парковке всю прошедшую неделю хандбайка — вышло до стыдного слабенько, — подумал немного и устроился на сиденье, ворча невнятные ругательства. «Не обязательно же мне куда-то ехать, » — подумал он. «Вовсе я не сдался! Посижу и вернусь, когда остыну… Если остыну.» Злость и не думала покидать его, на душе скребли кошки. Анди — хороший парень, к тому же ребенок ещё… но как тогда смел этот юнец лезть с советами, отговаривать от концертов? Даже если его просили, вышло-то невовремя! Он что, гениальный музыкант? Тогда лучше спел бы сам! Он и спел: за неделю знакомства Анди вполне продемонстрировал Луи свое искусство подражателя голосов и, если честно, сильно его впечатлил. «Пускай себе подпевает, » — говорил себе Луи, ковыряя мягкую ленту на ручке байка. Пускай сколько угодно читает Irie Révoltés еще не сломавшимся, детским голоском; но пускай не смеет из каких угодно соображений критиковать его концерты!       Да, песни Луи Лефера были неугодны политикам, директорам и прочим хозяевам. Да, он остро чуял несправедливость и не мог молчать, когда его сердце разрывалось от ежедневного всепланетного горя! Но он был старой, благородной крови и политикам руки не целовал! Королю, пусть и забытой династии, закон не писан, а Луи искренне считал себя потомком королей сразу двух могучих народов и считаться ни с кем не намеревался — в отличие от вертлявого мальчишки, который ради практики у психолога готов был дочиста вылизать и туфельки своей очаровательной учительницы, и лакированные ботинки ее отца-директора! Власть — так считал Луи — уважать можно, но повиноваться ей не обязательно, а поклоняться и вовсе противопоказано. Вспомнив о чисто хозяйских замашках директора Анатолиоса Цакириса и всей его семейки, «француз» огляделся вокруг и тщательно, без акцента выматерился по-русски: этот язык был витиеватее остальных и, следовательно, создан исключительно с тем, чтобы на нём бранились.       Глаза, видимо, обманули Луи: он был на парковке не один; из наступившей полной темноты послышался голос. — Кто здесь? — спросил мягкий баритон.       Луи инстинктивно пригнулся и напряжённо уставился в ту сторону. Действительно, секунд через десять на безлюдной площадке вспыхнул фонарик; в его лучах можно было различить металлические скобы и колонны парковки, а прямо перед Луи возникла прямая, как палка, высокая фигура, словно вырезанная из черного картона. Ночной гость прикрыл телефонную вспышку пальцем — блеснули прямоугольные стекла очков — и усмехнулся, щурясь. — Луи! Так я и думал. Решительно знакомый голос, подумал Луи в изумлении. — Цакири! — воскликнул он, задрав голову навстречу лучу света. — Караулил меня, зараза! — Только тебя-то мне и не хватало! — наигранно буркнул тот, но даже по голосу было слышно, что и он рад. — Ну Анастасий Анатольевич! — восторженно заурчал Луи, сияя, как медный грош. — Заткнись, не то пластырем рот заклею! Сколько раз тебе говорить… Лёвик, — тихо ухмыльнулся друг. — Никому нельзя, а мне можно, горбатого могила исправит! — смеялся Луи. — Какими судьбами? Что ты здесь делаешь в такое время? — Это ты что здесь делаешь? — ворчливо спросил Цакири. В темноте вспыхнула зажигалка, следом за ней — огонёк сигареты, выхватили из темноты скуластый, восточный профиль. — Еле вырвался из клиники, — пояснил он наконец и с наслаждением выпустил облачко пахучего мятного дыма. — Были дела в Санатории, слышал твой концерт издалека, но тебя не застал, вышел искать. Всё будоражишь умы молодежи? — И ты туда же!       Деланно шутливый, вопрос однако же натолкнул Луи на некоторые весьма пугающие мысли, и он неуютно заёрзал. — Напротив, я лечусь, — заявил он. — Минеральные воды замечательно помогают от нонконформизма. Прямо чувствую, как мне становится легче! Цакири, казалось, и не услышал недовольные нотки в голосе друга. — Да, — сказал он, — здесь отличный курорт. Еще только май начался, а мне уже нужен солнцезащитный фактор 50! — И сестрица твоя непростая, — уточнил Луи. — Какая есть, — пожал плечами Цакири. — Она талантливая психологиня, ей интересны всякие чудаки. — Такие, как я? — Нет, таких еще не было, гарантирую! — Не боишься, что все всплывет? И зачем ты меня сюда притащил, господи! Люди-то свои, будет выспрашивать, в душу лезть, а как я проболтаюсь? — Пускай, — скрипнул зубами Цакири, — мне все равно в Санаторий путь заказан, а за тебя страшно; никому, кроме своих, и не отдал бы, локти бы грыз ночами хуже, чем теперь. А, кстати... Ночь на дворе, концерт окончен, ты чего полуночничаешь? Луи с тоской воззрился в темное небо: — Сбежал бы… — Уже, — спокойно констатировал Цакири. — Ты же сколько раз пытался и все мне писал, что от себя не сбежишь — тебе показать сообщение? Шел бы ты спать, еще ногу сломаешь в этой темноте! — Много не потеряю, — буркнул Луи, оглядываясь на костыли. Замечание отбило у него охоту говорить, и они провели несколько минут в тишине. Цакири редко говорил без надобности, — уже сказывалась профдеформация хирурга, — а приятные вещи и того реже. — Ну, так я пойду, пожалуй, — решился наконец Цакири. — Поздно всё-таки, а мне завтра на работу. Тебя точно не проводить? — Сам доберусь, — заверил Луи. — Напиши мне, — погрозил пальцем врач.       Звякнула связка ключей, темноту прорезали новые огни — белый и красный, габариты шоссейного велосипеда. Луи прислушался к удаляющемуся стрекоту трансмиссии, шепоту колёс… И достал из кармана собственные ключи. Сбежать. Он не верил ни другу, ни памяти, ни даже себе самому. Что было, чего не было? «Отлетался.» Дороги лечили зудящую душу: сбежать, пускай недалеко! Если малыш Анди называл себя бродягой в шутку, ради красного словца, то на деле в походах больше десятка метров от вожатого не отходил; Луи же когда-то сполна отведал и палаток, и дорог, и ночных костров, и знал, о чем пел. — Я не сдался! — грозно пробормотал он. — Это моё, хочу — поеду, хочу — нет!       Уверившись, что фонарика Цакири уже не видно, Луи осторожно тронулся с места. Костыли он уже подумал бросить не глядя, но, повинуясь какому-то старому инстинкту, связал вместе чем было, то есть замком от велосипеда, и заткнул за скобы парковки.       Крутить педали руками было… странно, ново. До сих пор хромой певец исподволь сторонился хандбайка из-за излишнего, на его вкус, сходства с инвалидной коляской: вот и два колеса по бокам, и опоры для висевших нелепым грузом ног; но, опробовав его наконец, изумился — так отличались ощущения! Насколько неловкой и тяжеловесной была коляска, настолько же легко и изящно передвигался трицикл. Зарулив пару раз в бордюр, Луи выровнялся и принялся набирать скорость по освещенной луной дорожке. Натренированные костылями руки не чувствовали усталости; так он преодолел аллею, по которой днем гулял в сопровождении волонтера, добрался до самой кованой ограды и остановился перед одному ему известной брешью. «Здесь-то ты что делаешь?» — постучалось из подкорки. «Куда, зачем, и в таком-то виде?» Тысячу и один раз ты лазил тут, еще когда вместо Санатория был один сад, не ботанический — одичавший, сад Великана из фантазий Оскара Уайльда — мысли захлебывались, обгоняя друг дружку, — только и Великан был совсем мальчишка, хорошо, что они с Цакири тогда не впутали и его в свои дела! Хватит на его долю горя. Кожа уже горела от ночного холода, в глазах пощипывало. Капля, скатившаяся по усам, оказалась больше горькой, чем солёной — пот или слеза? Из-за забора смотрела манящая темнота. — Salve, silva*, — тихо позвал Луи, сползая с байка: лес отозвался гулом, приветственно взмахнул тяжелыми ветками. Он усмехнулся — выкуси! — и нырнул в пробоину забора, вон с территории.       Переплетение веток и кустов надёжно поддерживало его, цепляло шипами за брюки, тихо шептало о чем-то своем, лесном. Роща помнила его еще школьником и потому, верно, понимала его разноязыкий иностранный говор: он и латынь учил здесь, испанский и французский, мечтал о революции научной и политической… Луи кое-как пробрался дальше и устроился на корнях огромной сосны, словно в гнезде. Наверху, в небе, поблескивали сквозь ветви редкие звёзды. Пели первые сверчки — днем неплохо пригрело, — а задержав дыхание, можно было расслышать таинственный шорох не то самого подлеска, не то его неведомых обитателей. Колышущаяся стихия звука постепенно вымывала из Луи и обиду, и злость, и самые мысли, обкатывая его, словно море — осколок бутылочного стекла. Еще несколько лет такой обработки, и не останется в нём острых углов, и утром рыжая девушка унесёт этот осколок для своего настольного фонтанчика… Крупная капля смачно шлёпнулась на голову Луи и холодной дорожкой съехала по щеке. Он сморщился и раздраженно фыркнул: следующая капля пришлась ему прямо по носу. — Ну что ещё?! — глухо воскликнул он, пытаясь увернуться от падающих капель. — Я же свой!       Внезапный дождь забарабанил по веткам и корням сосен, по покрытым тонкой рубашкой плечам беглеца. Песчаная почва стремительно насыщалась водой, будто желая поглотить нежеланного гостя — горожанина, инородный объект! Луи попытался вскочить и сдавленно заорал от неожиданности, подскальзываясь на мокрых и гладких, словно щупальцы, корнях. Ноги и вначале не слушались, а теперь Луи вовсе на них не надеялся. «Эх, костыли бы сейчас, » — мелькнуло в голове, но те остались на парковке, недостижимо далеко. «У природы от меня началось несварение!» Дышать удавалось через раз, сердце бешено колотилось. Приятеля — о, цена спокойствия! — рядом не было… Над потемневшим лесом ослепительно ярко сверкнула молния; грянула первая, бурная майская гроза.       Этого и было нужно Луи. Переборов себя, он вцепился в свисающую ветку и подтянулся на руках, перебросил себя дальше. Терзаемый ветром и ливнем лес представлялся ему мутной дымкой, в которой метались косматые ветви… и, кажется, его собственный ботинок. Проклятье, неужели стянуло каким-то кустом? Что ж, возвращаться — себе дороже! Ругаясь на всех известных ему языках, Луи, словно Тарзан, боролся с этими джунглями средней полосы. «Посмотрим, кто кого, » — думал он и скрежетал зубами, под рокот грома сантиметр за сантиметром пробираясь обратно к ограде. Десяток метров, которые он съехал по буераку до начала грозы, стали почти непреодолимыми, а гостеприимный лес — опасным частоколом из громоотводов. Наконец Луи, сам уже не отдавая себе отчета, лёг грудью на ровную мостовую по ту сторону забора и уткнулся лбом в сложенные руки. Предплечья были все исполосованы кустарником, но он даже не почувствовал царапин. Вылез! Справился! Жив, цел, орёл! Луи выполз чуть дальше и, неловко вывернувшись, последним усилием взобрался на сиденье хандбайка. В волосах у него застряли листья и тонкие веточки; присмиревший ливень осторожно касался его холодными языками-каплями. Он запрокинул голову…       Парк Санатория всё так же безмолвствовал, всё так же колыхались извечные сосны, глядели сверху высокие, как мачты, тополя — а Луи лежал на спине и рыдал, и безумно смеялся собственной глупости и бессилию, и снова рыдал, и холодная вода ручьями стекала из мокрых волос ему за шиворот.