Санаторий Солнечный Рог

      Прогулка освежила Софию; смена календарного месяца, казалось, произвела перемены и в ее внутреннем состоянии — сыграли ли роль свежий весенний воздух и новые впечатления, или же сплетенные Сказительницей подвески из ласточкиных перьев и вправду придавали силы, тянули ввысь, где под синим куполом неба галдела крикливая красногрудая стая? Приплясывая в лад звучащей в голове немного похабной песне, медсестра вернулась в Санаторий уже на полных правах: уже другая, незнакомая охранница вручила ей именной бэджик и ключи. Нет, София больше не содрогалась от мысли о ждущих на станции коллегах, о бдительной Дарьян и лежачих еще пациентах «фазы С»! (Название это, относящееся скорее к неврологическим клиникам, сестры использовали скорее по привычке, но, учитывая преклонный возраст многих их пациентов, отчасти и оправданно.) София с горящими глазами слушала рассказы ночной сестры — «передачу», — отвлекаясь лишь изредка на врывающиеся в сознание яркие образы прошлого дня, и радостно вскочила, лишь только та закончила, готовая тут же приняться за работу. — Не так быстро, — остановила ее Дарьян; София застыла стойким оловянным солдатиком: — Что-то особенное? — Кое-что касательно общей ситуации, — с расстановкой сказала начальница станции, — тебе лучше узнать это от меня. Твоя предшественница кинула нас; мы готовились перекроить весь план, уже вписывали себе лишние смены, ломая руки искали хоть какого-то практиканта! Не знаю, откуда Мария тебя в последний момент выудила. — И что это значит? — нахмурилась София, больше обеспокоенная, чем польщенная словами Дарьян. — У нас особый пациент, — оглянувшись, пробормотала Дарьян. — Девки толком не знают, а только сверху сказали беречь, как зеницу ока, а кто сказал? Не иначе, директорского сынка игры. В жизни такого странного не видела, загонял всех, замучил, и сам себе не рад, и все ему не то! — Сложный, одним словом? — И не говори! — А я что? — на всякий случай уточнила София. — Попаси мне его, милая, — Дарьян доверительно сжала ее ладонь. — Рук у нас теперь достаточно, управимся, только бы этот каждые полторы секунды не дергал: ничем его не урезонишь! — Тáвор*, — мрачно проронила София и, вполне уверенная в себе, отвернулась от испуганно причитающей Дарьян.       Про тавор София, конечно, шутила, притом не вполне удачно и даже весьма цинично. Ходили-бродили по свету слухи, что в домах инвалидов и престарелых транквилизаторами глушат кого попало, с толком и бестолку, только бы было потише; насчет остальных богаделен София, не бывшая там, и не зарекалась; но для нее слухи, по счастью, за все проведенные в монастыре Святого Франциска годы так и остались не более, чем слухами. «Кто дискутирует, того интубируют», — ворчала ее старая начальница, до сокращения проработавшая в операционной, — «а кто буянит, того релаксируют! **» Но жестокие шутки эти назначались вовсе не пациентам, а зарвавшимся недоучкам вроде самой Софии. — Доброе утро, — поприветствовала она пациента, который лежал, по самые глаза закутавшись в одеяло. В комнате было необычно душно — видно, тот ночью сам крутил настройки батареи, — на стуле комком висела мокрая, как из-под душа, одежда, а на ночном столике живописно валялись скомканные платки. — Доброе, — пробурчал тот и сразу добавил: — У меня все в порядке! — В таком случае, герр Лефера, Вам как раз пора на физиотерапию. — А нельзя попозже?       Пациент скрежетнул, как ржавая дверь и с головой ушел в одеяло. Что ж, укрылся сам — отлично! София машинально распахнула окно и поскребла в затылке. Телефон в кармане назойливо пиликал — это физиотерапевт искала непутёвого больного. Она решительно сбросила звонок и принялась собирать платки. Почему пациента, способного прийти на физиотерапию самостоятельно, определили сюда, к лежачим? И почему тогда физичка сама не пришла к нему, как к остальным? Чепуха какая-то, про себя подумала медсестра, а вслух спросила: — Итак, герр Лефера, у Вас всё в порядке? — Да, — раздалось приглушенно. — Но одновременно у Вас что-то болит, наверное. Иначе зачем Вам отказываться от процедур? — от массажа она бы и сама порой не отказалась. — «Что-то» у меня всегда болит, — вздохнул из-под одеяла пациент. — Места живого нету! Душа у меня болит, и всякий раз по разному.       Голос у него был шершавый, как наждак, неожиданно низкий для такого небольшого человечка; тот же голос, который привлек её внимание в первый день; не старческий, понимала она теперь, и не прокуренный насквозь, как у Берг, а нарочито хриплый голос услышанного ею накануне случайно певца. София попыталась найти хоть пару добрых слов для страдальца, и не нашла: в горле застрял мерзкий комок жалости к больному, к себе, да ко всем вообще! С жалостью пришла и злоба — тут уж точно на свою, постучавшуюся немедля из подполья хандру. — Таблеток от души у нас нет, — плоско ляпнула она и мысленно прокляла свой длинный язык. Вот вам и тавор!       Одеяльный кокон вздрогнул, как будто пациент кашлял, и приоткрылся. Он и в самом деле отчаянно кашлял, и в то же время смеялся так, что казалось — вот-вот задохнется. София в первый раз толком разглядела его растрепанную, щетинистую физиономию, лихорадочные жёлтые глаза и весёлый оскал. Да, это был не герр Лефера и уж точно не обычный лежачий пациент; это было стихийное явление по имени Луи. — Великолепно! — выдавил сквозь кашель Луи и, скривившись, потёр грудь. — Таблетка от души… От всей души, да! Это достойно новой песни.       София смотрела, как смеётся этот странный маленький человек, и ощущала странную пустоту. Было ей и удивительно, и завидно, и отчего-то вдруг захотелось сейчас же прервать его ненормальное веселье. Вроде и брякнула полную чушь — может даже, со злобы! — а он взял да сменил хандру на песню! Но что ж, ей только на руку. — Могу предложить коляску и свою помощь. Так мы поедем? Луи наконец прокашлялся и сел, опираясь на край кровати. — Видите, я какой! Пошел бы, но физичка-то неужели тоже в соплях? Не заражу? — Пф, — прыснула София, — конечно! — явившись однажды, весенний грипп не успокаивался, пока не обойдет по кругу все заведение, пациентов и персонал. — Тогда не вижу причины более скрываться! — воскликнул Луи. — Подайте мне только, пожалуйста, сухие вещи — они в шкафу. И ради Бога, прекратите мне выкать!       В кабинете физиотерапевта София не задержалась, вызвали обратно. Несмотря на обнадеживающие слова Дарьян, остальные пациенты вполне требовали внимания каждой из трех сестер. Беготня продолжалась, как прежде; с той лишь разницей, что для Дарьян и Марьям, смешливых и дружных, как родные сестры, станционный быт шел размеренно; для Софии же постоянно прерывался звонками колокольчика в крайней палате, требованиями сопроводить отселе и доселе, снова пойди, подай, принеси, закрой и снова открой окно! Раскладывать лекарства по таблетницам она даже не взялась, ибо знала: требовательный пациент опять сдернет ее, хоть из сестринской, хоть откуда! Если вначале она пожалела певца, не поверила даже, что так страстно певший о справедливости человек мог за неделю с гаком настолько замучить сестер, то теперь от одного звука звонка у нее дергался глаз, и горе тому, кто, наконец, переполнил бы эту чашу терпения. Восемь часов, отведенные на смену и пролетавшие порой, как один, сегодня тянулись бесконечно и муторно. Наконец, за минуту до передачи, очередной звонок поднял едва присевшую в сестринской Софию, и та, закипая от неукротимого гнева, ураганом влетела в крайнюю палату… — Я упал, — с обезоруживающей улыбкой сказал совершенно голый Луи, лежа на кафельном полу ванной.       София резко выдохнула и шагнула назад, с размаху треснувшись лопатками о непрочную стену палаты. Не орать, это непрофессионально, не орать! Удар на мгновение отрезвил ее, рассеял неясную злобу. — Так, — она бросилась к непутевому пациенту и легко подхватила его под мышки, машинально развернулась, усадила — благо, от душевой до кровати рукой подать, — и сердито нахмурилась: — Что Вы творите? — Принимаю душ, — яростно оскалился Луи, забыв, казалось, из какой унизительной ситуации выручила его медсестра. — Вы должны были позвать меня раньше! — Ничего я Вам не должен! — Так, — глубоко вздохнула София. — Герр Лефера… то есть, Луи. Вы обязаны не мне, а себе! Ваши швы попросту не заживут, если Вы будете, простите, ползать ими по больничному полу! Луи запахнулся одеялом, как тогой, и зло зыркал на медсестру. Та страдальчески наморщилась: — Ну что еще? Вы же сами меня позвали. — Не Вас! Позовите кого-нибудь из мужчин, — уперся вдруг Луи. — Не завезли, — мрачно пожала плечами София, — совсем. — Так позовите с другой станции! А может, я вообще расхотел купаться? Это же неприлично! — К сожалению, теперь, — одеяло скрывало ноги пациента от ее критического взгляда, но все необходимое она рассмотреть успела, — теперь это просто необходимо. Я трачу свое личное время, Луи, чтобы вечерняя смена не увидела того безобразия, которое Вы устроили из очень, посмею заметить, удачных перевязок!       Вымокшие, верно, там же, где и пестрый концертный наряд, белые пластыри висели неприглядными тряпками и были испачканы где-то в налипшей на мазь пыли, а где-то и в не засохшей еще крови. Шов, которым намедни гордились медсестры — мол, точно зажил — разошелся с краю и снова грозил нагноиться. Причитая, София отвоевала у неудачливого революционера хотя бы край одеяла и, оставив передачу на коллег, захлопотала вокруг учиненного Луи беспредела с дезинфектором и разного рода бинтами. Сложносочиненные, пропитанные мазью сетки и антисептическая зеленая ткань после долгой одиссеи по больницам ничуть не удивляли пациента — досаждали, пожалуй, но и только. — Ну, дальше я и сам, — уверенно потер он руки, глядя на только что завершенную белоснежную повязку. — Ничего подобного, — так же безапелляционно парировала София. — Значит, и немытый обожду. — Еще чего!       Успокоившаяся было София буквально схватилась за голову, ероша стянутые в тугой узел кудри. Луи, не считая продезинфицированных и заклеенных ею ран, оказался при ближайшем рассмотрении грязен, как черт, аж на форменной футболке отпечатки остались; не мыть его было прямой опасностью если не для его здоровья, то для репутации самой Софии — точно. Ради мнения коллег она готова была выложить на стол все карты. — Наша задача, — насколько возможно терпеливо объяснила она, — восстановить Вашу самостоятельность. Я не собираюсь мыть Вас, как абсолютно лежачего, как это делали, может, раньше! Моя задача — всего лишь помочь Вам безопасно добраться до табурета в душевой и обратно, не целуясь по дороге с кафелем!       Луи только буркнул что-то неясное в ответ. Акцент его, непохожий ни на что, слышанное Софией ранее, порой почти пропадал, иногда же превращал его слова в совершенную неразбериху. Злость, уже неконтролируемая и кипящая, как раскаленный металл, разобрала вдруг Софию. — Знаете, — сказала она жестко, — вот Вам никакой разницы, сколько сил на Вас угроблю я, и буду ли это я лично, или любая другая сестра. Но факт остается фактом: Вы тратите наши силы, а нас ведь мало, куда меньше, чем нужно Германии! И тех сил, которые Вы потратили сейчас на свою прихоть и непослушание, не хватит еще где-то, где, — она словно слышала себя со стороны, но остановиться уже не могла, — может быть, они нужнее! Там, откуда я, умер человек, потому что медсестра слишком устала, не досмотрела, не заметила симптомов, — она тяжело сглотнула, — и этой медсестрой была я. Коллеги сто раз говорили, что не виновата, что сделать ничего было нельзя, а я все не верю. Поймите, Луи, что если выматывать персонал, где-то будут умирать еще более тяжелые больные!       Только завершив монолог, она увидела, какими жуткими глазами смотрит на нее Луи: не испуганными, нет, и не полными ненависти, но какого-то странного понимания с восхищением пополам, глазами почти желтыми и неожиданно острыми для капризного музыканта. — Простите, — заплетающимся языком пробормотала она, ощущая в голове вес как бы литой гири. — Просто Вы выглядите, будто в луже купались. Пойдемте в этот чертов душ, вообразите, что я Ваш эскорт или что там у вас, эстрадных, за кулисами обретается!       Внутренне она понимала, что загоняет себя же все дальше в угол этой похабщиной — откуда только взялась! — и что не сегодня завтра буйный пациент накатает на нее жалобу на десяти страницах, но слово вылетело, как ласточка, громкое и крикливое, такое и сотней извинений не поймаешь! На плечи лег вес, по сравнению с которым ноша Атланта казалась Софии желанной; не облегчил его ни помытый без единого пререкания пациент, ни свободный вечер: девушка бродила по парку, как неприкаянная, снова и снова прокручивая в голове все, что успела наговорить, и, не находя себе покоя, тосковала по найденной и потерянной в один лишь день Эллен. Дерзкие выходки Луи заполняли сердце обидой, затмевали светлый образ, и София почти жалела, что не купила безмерно дорогое полотно с восседающей на цветке лотоса Лакшми, в умиротворенном личике которой ей тогда померещилась юная садовница. — Не пойду туда больше, — заявила она поздней ночью явившейся в сеть Былинке. — Заел меня страшно, хоть ори на него! — Такая псина, — с чувством поддакнула подруга. — Хуже псины! — Мужчины, — пожала плечами Былинка, — стремные же. Побеги как минимум на необитаемый остров, но ты не будешь в безопасности от них. — Тебе хорошо говорить!       Не любившая никого, по крайней мере по собственным словам, подруга только посмеивалась над Софией и то приходившими, то исчезавшими бесследно из ее жизни парнями. Та и сама смеялась, мол, опять началась романтическая клоунада! Но втайне завидовала хладнокровной самодостаточности Былинки и страдала, сознавая недостойность и свою, и рассеченных острым, как скальпель, умом подруги кавалеров. Об Эллен та, впрочем, отозвалась положительно; беспокоилась только, как и София в день знакомства, чтобы не угодила домашняя, непуганая девочка в руки непонятно кому. С этими ее словами в голове и заснула бедная медсестра, уронив на грудь телефон, и снились ей тревожные сны: безобидные капризы Луи мешались с угрожающим, пожалуй, видом заведующего ботсадом, а досада собственная — с задумчивым личиком Эллен… В этих смутных видениях она не понимала уже, чьи восхищенные глаза глядят и на кого, кто хандрил и смеялся, кто хвалил, а кто и обижал.       И только среди всей кутерьмы девочка-цветок верхом на Ласточке летела навстречу радостному, безоблачному небу.