Санаторий Солнечный Рог

      Вечером вторника София вернулась в общежитие окрыленной во всех смыслах — и переносном, и буквальном. Отработав положенные восемь часов в Санатории (и немного сверх того), она от души наслаждалась заслуженным отдыхом. Ожидание, мучившее ее две недели, стало теперь легче перышка; черно-красные перья подвесок весело покачивались, обрамляя честную, белозубую улыбку девушки; черно-красные ласточки пернатыми комочками носились в небе, широко раскрывая рты, а на земле под ними София, отчаянно раскинув руки, балансировала на обломке колонны — вот-вот и сама поднимется в небо! Поле пахло землей и высохшей, прожаренной солнцем прошлогодней травой, вдалеке на холмах лежал туман и возвышались островерхие башенки старинного замка. Город жил неспешной, без излишней суеты, провинциальной жизнью: в нем, новом и старом одновременно, легко соседствовали католическая кирха и магазинчик эзотерики, уютная булочная и аляповатая закусочная в американском стиле, где суровые мотоциклисты покупали хот-доги и, попивая баварское пиво, спорили: это не Герхард ли подъехал на своей Харли Дэвидсон, или все-таки Йорг? «Точно говорю тебе, Герхард, и мотоцикл его я узнаю за версту!» — горячо возражал первый, в кожанке и красном платке, подкручивая густые усищи. София смеялась с ними, незнакомыми, но такими дружелюбными, а ее старенький байк с загнутым бараньими рогами рулем стоял у входа, среди сияющих лаковых махин. Итак, опьяненная свежим воздухом и предвкушением, она вернулась и торжественно водрузила на стол запылившийся от бездействия ноутбук, пачку чипсов — острых, с молотым чили, — и высокий стакан кока-колы. София и прежде играла в текстовые ролевые, с тех самых пор, как оказалась в соцсетях, но всерьез — никогда; всегда только в чатах и диалогах, на форумах, бегом и кое-как, отмечая свои действия звездочками и безжалостно коверкая формы глаголов. Ни в одной из игр она не задерживалась дольше, чем на пару дней, и ни одну так и не завершила. Теперь же она завороженно смотрела в экран, где на пустой странице одно за другим появлялись разноцветные имена. Они встретились в паде: знакомый ей по годам одиночного творчества пустой лист обычного редактора, но теперь она была не одна! Красным цветом — София-Ласточка, желтым — Дюймовочка-Эллен, зеленым — аист Анди; черным — Былинка: София ужасно волновалась и потому настояла, чтобы здравомыслящая подруга сопровождала ее. Что им до выходок электронного переводчика? Привыкли, разберутся вдвоем! Былинка же согласилась из исследовательского интереса, хотя роль взяла небольшую и эпизодическую, какой даже не было в сказке Андерсена: летучую мышь, поселившуюся в амбаре неподалеку от цветущего луга, где и происходило все действо. А имена все появлялись и появлялись! София знала от Анди, что кроме него будет еще двое его друзей, однако все же не смогла сдержать удивление: оранжевым — кот Имбирь… и синим — Луи. Попугай. Его София ждала, пожалуй, меньше всего и расхохоталась, благоразумно прикрывая рот рукою, чтобы не пугать соседей. Уж от кого не ждала самоиронии, так это от горделивого певца, и на те — попугая изобразил! А юмор-то у него, выходит, неплохой… Чат сбоку страницы полнился радостными приветствиями, на листе появлялись анкеты — свою София заполнила сразу же, три дня назад. Она расписала все, что могла: имя свое и своей героини, Ласточки, краткую ее биографию и способности, все больше pro forma, конечно — много ли с детской сказки возьмешь? Вот если б она писала детектив или роман, тут она б и разыгралась! Ласточка-вертолетчица, богатый мафиози Крот и мелкие бандиты Жабы… Но не теперь. Эллен — а именно она вызвалась ведущей игры — закончила с анкетами и увлеченно писала свой первый пост.       Справедливости ради замечу, дорогие мои читающие, что игра игре рознь. Вы, может, уже играли сами: как София ли, мельком и ради смеха, или с полною душевной отдачей лили горькие слезы на клавиатуру? А может, вовсе не играли и не знали даже, что по всей планете люди, придя вечером из офисов, университетов и школ, надевают маски из букв и выходят в иной, выдуманный мир? Для такого путешествия не нужны ни печатные романы признанных писателей, ни годы работы, вложенные в изумительные миры видеоигр, а только пускай самая пустяковая, но живая и трепещущая идея и те, кто захочет с тобою смеяться и плакать, лететь и гореть! Оттого желание девушек играть в полную силу, литературно, без оговорок и сокращений, уже многое скажет имеющему подобный опыт игры. Написанные Эллен фразы впоследствии заняли весьма значительное место в жизни наших героинь; важное настолько, что я приведу их дословно и здесь, и впредь. Ибо здесь, дорогие читающие, неумолимо стремившиеся друг к дружке истории медсестры Софии и красногрудой Ласточки столкнулись и смешались, и соединились в единое целое.

***

      Итак, в некоем царстве, тридевятом государстве, на краю большого города жила-была Ласточка. Летом она жила припеваючи, ловила комаров и мелкую мошку да пела нехитрые свои песенки; но наступила зима, и нельзя было ласточке оставаться в городе. Полетела она в теплые края. Но, увы и ах! В пути её настиг сильный и страшный ливень: перья ласточкины намокли, и упала она на лесную опушку, как раз на самом краю большого поля, и не шевелилась более. Вся природа ополчилась против нее: ливень хлестал ее холодными струями, колючий терновый куст ободрал ей крыло, и даже сама размокшая земля обвалилась под Ласточкой и погребла ее! Так и лежала бы птица в сырой могилке… Не останься в лесу последний лучик летнего солнца.       Там, на краю поля, жила госпожа Полевая Мышь, дама деловая, хозяйственная и даже, пожалуй, корыстная; и была у Мыши служанка. Девочка, рожденная волшебным цветком, крошечная и нежная, точно фея, свое первое в жизни лето прожила под листочком лопуха; прожила жизнью стрекоз и бабочек, не заботясь о следующем дне, ибо была еще совсем мала и не знала зимы. Когда же грянули дожди и наступили холода, Дюймовочка — так звали девчушечку — совсем озябшая вдруг очутилась на пороге у Мыши, да так у нее и осталась. Так она, дитя солнца, стала жить под землей, где всего света — старая гнилушка; и туда-то, в подземные ходы и переходы как раз за мышиной норкой, и провалилась бедная Ласточка.       Всю зиму девочка тайком выхаживала раненую птичку, хоть и боялась ее: Дюймовочка ведь была такая крошечная — меньше малого мотылька, — что коготки Ласточки казались ей острыми ножами, короткий клювик — подобным орлиному. Дюймовочка сплела для Ласточки покрывало из травинок, согревала замерзшие лапки, пела ей тихие песенки о далеком солнышке, кормила и поила птичку из рук. Иногда тоска по ясному летнему небу, по теплому солнышку совсем одолевала девочку; тогда она пряталась у птички под крылом, в теплых перышках, и та рассказывала ей чудесные сказки о далеких странах, о реках и морях, садах и виноградниках теплых краев. — Я полечу с тобой на юг, вот увидишь! — говорила Ласточка: голос ее немного охрип от сырости подземелий, но крыло заживало, а силы все прибывало, вот-вот и будет совсем здорова. — Что тебе здесь, под землей? Со мной ты своими глазами увидишь зеленые воды Нила и гиппопотамов среди тростника; увидишь аистов — они куда больше меня, почти как самолеты! Мы полетим туда, где средь изумрудных холмов цветы, словно россыпи драгоценных камней, в края вечного лета, где жаркое солнце согревает каменные стены древних обсерваторий! — Ах, как хорошо! — восклицала Дюймовочка, — ах, как жаль, что мне нельзя с тобой! — Почему же?! — Мышенька страшно огорчится, — вздыхала малютка, — и, может укусит меня! Ведь она так добра ко мне и так старается устроить меня получше… — Не так и добра, раз укусить грозилась, — ворчала Ласточка, покрепче прижимая девочку крылом: ей совсем не хотелось, чтобы старая Мышь навредила ее спасительнице.       Об одном только не говорила Дюймовочка: что неспроста повадился в гости сосед их, Крот, — все то он заглянет на огонек, то дамы к нему, — что Полевая Мышь задумала породниться с богачом. Дюймовочка-то ей хоть и приемная, но почти дочурка, а Крот, выходило, будет зятем, да каким! — Он хоть и слеп, — деловито тараторила Мышь, — зато какой важный да ученый! Да он и работящ, и богатство свое, чай, сам нажил. А ну не дуйся! Будешь ему готовить, убирать хоромы, да песенки петь, вот и все девичье счастье!       Но Дюймовочка только молчала да личико прятала: что ей такое счастье, коли жить надо под землей? Да еще глубже, пожалуй, чем у Полевой Мыши, зимой и летом без единого лучика солнца! Но возражать не смела, ведь она была обязана Мыши жизнью: не ее ли слушаться? Ни слова не сказала она и Ласточке, чтобы не огорчать бедную птичку — вдруг она разволнуется и совсем заболеет? Только та и сама все видела, ведь это мимо нее проходили то Мышь со своей воспитанницей, то Крот, и пренепременно ворчали: мол, это все дурь и с годами проходит! Солнцем да песнями сыта не будешь. Живи как птица, птицей и помрешь; а кто умен, тому зерно да толстые, вкусные черви важнее всякого солнца.       Так прошла зима; Ласточка расправила зажившие крылья и с громкими криками поднялась навстречу вернувшимся с юга сестрам: кви-вить, кви-вить! Расцвела благоуханная весна, заколосилось богатое лето. Над норой Мыши с ревом катились на пашню невиданные металлические звери, так что старуха затыкала ушки себе и девчушке мягким тополиным пухом: потерпи, мол, деточка, зато сколько будет нам зерна! Та и с удовольствием вышла бы на поле за зерном, не пожалела бы нежных ручек и ножек; но вместо того сидела в темном подполе, ткала, шила и вышивала приданое. Что ей красота цветочных узоров, что шелк и кружева? Крот их не видел, а сама Дюймовочка вовсе не любила: любой живой лепесток ей казался куда красивее, куда нежней и теплее всего, что могла сотворить она из сотканной помощниками-пауками материи. Прошло и лето, подступали холода; и вот наступил день свадьбы. Собралось в гости полевое зверьё: мыши да перепелки, ящерицы да улитки, и впереди всех — друзья жениха, весьма состоятельные кроты. — Дорогая моя! — произнес Крот, заключив тоненькие ручки Дюймовочки в свои: лапищи у него были когтистые и широкие, как лопаты, даже страшно становилось. — Сегодня ты станешь моей женой. Потому проси смело всего, чего захочешь; я все тебе подарю!       На мгновение девочке показалось: неужели сосед и правда полюбил ее? Такая доброта, такое движение души прозвучали вдруг в его вечно ворчливом голосе, такая неловкая улыбка тронула строгое лицо. Но нет, не мог не любящий солнечного света любить ее, дитя цветка! — Прошу только в последний раз увидеть солнышко, — робко попросила она, — с белым светом попрощаться! — Солнце, — фыркнула за спиною у нее Полевая Мышь, надевшая ради торжественного случая свой лучший чепчик и бусы из алой рябины. — Солнце! Нашла что просить! Не лучше ли роза или чашечка гибискуса? Ты так о них мечтала! Моя двоюродная кузина могла бы добыть их, а будущая жена должна заботиться о своей красоте! — Солнце, — задумчиво повторил Крот. — Я тебя не понимаю и, прости, не пойму. Солнце да птицы, все это не иначе как детские шалости. Но, — он оглянулся на друзей, — обещание есть обещание! Так и быть, иди, прощайся.       Свежий ветер ударил Дюймовочку, только та ступила на зеленую траву — только-только не поднял, как маленького паучка на сотканной им паутинке. Белоснежное платье всколыхнулось, далеко раскидывая блики: чудесная ткань отражала лучики последнего осеннего солнца. — Милое солнышко! — в отчаянии воскликнула девочка, поднимая руки к небу, как раньше — к матери, в саду которой и появилась на свет. — Не увижу тебя больше! Милый цветочек, — у крыльца за лето вырос мак, алый, как воротничок Ласточки, и Дюймовочка изо всех сил обняла его. — Милый цветочек, поклонись от меня Ласточке, коли увидишь ее!       И тут — кви-вить! — над головой ее пронеслась тонкая тень, и камнем нырнула вниз. Бедная Дюймовочка с перепугу прижалась к стебельку цветка, задрожала: ястреб, ястреб! И все гости, что осмелились выглянуть наружу, тут же попрятались, и в испуге запищала Полевая Мышь. Когтистые птичьи лапки впечатались в землю… — Дюймовочка! Милая моя, — воскликнула Ласточка, до земли кланяясь девочке, — как я искала тебя! Грядет зима, Дюймовочка, моя стая летит на юг — о, лети же с нами! — Ах, если б я только могла! — в отчаянии заломила руки девочка. — Забери меня, милая Ласточка! — Ты можешь! — сверкнула глазами Ласточка. — Я унесу тебя за синие моря, за желтые пески, туда, где царит вечное лето и цветут луга: решайся же! Сейчас или никогда!       За плечом подруги птичка видела: уж опомнились гости, уже теснятся в дверях, уже бежит к ним, размахивая тросточкой, старуха Полевая Мышь. Но Дюймовочка и не медлила: подоткнув пышные юбки, она ловко вскарабкалась на спину Ласточки и быстро привязала себя пояском к большому перу. — Лучше уж совсем заройся, — весело буркнула Ласточка, — сдует!       Дюймовочка с великой радостью послушалась. Внизу кричали и голосили обманутые гости, а мимо нее с умопомрачительной скоростью неслось небо, ветви деревьев, звенящие мошки; ветер свистел в ушах, сорвал с головки девочки кружевную фату, и только под гладкими перьями Ласточки ей было тихо и тепло. И летели они долго-предолго, далеко-предалеко…

***

— Ориентировочно три недели, включая ночлеги с Ласточкиной стаей и более длинные остановки, — важно сообщил Анди. — Мы с вами провели вместе куда больше времени, чем кажется в оригинале. Аисты летят по схожему маршруту; условимся, что мы виделись в пути. — Глубоко вчитался! — удивилась София. — Не, — хихикнули Имбирь, — у него всегда голова в облаках, а, герр вундеркинд? — Хорошо, но как же с остальными? — На месте увидишь!       И, довольный званием вундеркинда, Анди принялся писать о дальних странах, о храмах и дворцах, о рокочущих высоко в небе самолетах и стройных клиньях птичьих стай, о ночевке в долине Хула, что на Иордане; а завороженные друзья, распахнув глаза, смотрели каждый из своей комнаты, как на экранах сам собою разворачивается роман, и словно сами летели с Ласточкиной стаей — далеко-предалеко.