Санаторий Солнечный Рог

      Солнце только взошло над лугами. Было еще свежо, и на каждой изумрудной травинке сверкали хрустально-чистые капельки росы; нежные, почти прозрачные ленты облаков тянулись по голубому небосводу, словно сама природа принарядилась и праздновала тот особенный день. Белые стены старинного храма… — Чисто технически не могут быть белыми, в южной Африке не строили мраморные храмы греко-римского образца! — Анди! Ты мне серьезно хочешь сказать, что Андерсен и все с ним лопухнулись? Даже русские? Я-то думала, сцена в Долине Фей у американцев дурацкая… — Русский мультфильм лучше! — возопила Былинка, сидевшая до тех пор тихо; ведь это она убедила сначала Софию, а потом и остальных игроков ознакомиться с ним. — Конечно лучше! Но в Египте красногрудые ласточки не зимуют, а все исторические руины — либо голый гранит, либо построенные гораздо позже мусульманские дворцы и мечети ближе к северо-востоку, вроде острова Ки́лва-Кисива́ни. Даже не опираясь на реальные достопримечательности, мы… — Ладно, ладно!       Светлые стены старинного дворца полнились яркими солнечными лучами, что тонкими искрами отражались в нештукатуренном, грубо отесанном камне стен, и щебетом только проснувшихся птиц; ласточки прихорашивались, чистили перышки и весело суетились, выглядывали, готовые взлететь. Особенно же суетилась одна, наша знакомая: все вертелась, поправляла длинные, как фалды фрака, перья в хвосте, причесывала крылышки, насвистывая что-то совсем непохожее на привычное свое «кви-вить!» — Вы должны пойти туда, — сказала летучая мышь, задумчиво висевшая в самом темном углу карниза. — Не могу оставить ее одну, — Ласточка сверкнула ярким, как бусинка, глазом и нахохлилась так, что тут же взъерошила все приглаженные было перышки.       С Летучей Мышью она была знакома с самого первого своего полета в Африку, когда она, юная Ласточка, залеталась до темноты, а такая же юная Мышь как раз проснулась и, вылетев на охоту, спросонья столкнулась с нею. Страха-то натерпелись, матушки-светы! А вышло — вроде бы одна в перьях, другая в шерсти; одна летает ночью, другая днем, но летают одинаково и мошку ловят, а уж ее на озере всем достаточно! Кожистые крылья и острые зубки не пугали храбрую птичку, а Мышь полюбила ее россказни о далекой Европе. Так и подружились. — Я украла Дюймовочку прямо со свадьбы, — усмехнулась Ласточка, — к тому же свадьбы не первой; было бы странно не прийти на следующую. Какие странные типы к ней только не приставали… Боязно мне, Мышка! — Ты сама принесла ее к эльфам, — покачала головой Мышь. — Да! Потому что не знала, как еще помочь ей! Полтора года от роду — она рассказывала мне всё, всю свою жизнь — и без крыльев. Как она жила бы тут, с нами, птицами? — Теперь-то будет с крыльями, — подруги подпрыгнули от неожиданности; красный клюв длиною больше каждой из них протянулся к ним и громко щелкнул. — И замужем, — весело констатировал Аист.       Вокруг поднимались в воздух ласточки; внизу, рассекая зеленоватую гладь озера, бродили другие аисты, выискивая себе завтрак; этот же, любопытно вытянув шею, балансировал на каменном выступе стены прямо у обиталища меньших птичек. С Аистом Ласточка познакомилась в дороге; с наездницей она не поспевала за стаей, волей случая попала в чужой клин и несколько дней летела с ними — гигантскими белыми птицами, «почти как самолеты», как и рассказывала она Дюймовочке. Девочка за три недели совсем привыкла к полетам, позволяла любопытному Аисту поднимать ее высоко в воздух и даже летела с ним день под неусыпным присмотром Ласточки. Платье ее оборвалось и стало из серебрянного серым; Дюймовочка с радостью избавилась от него и оделась как раньше, тонкими цветочными лепестками и листками винограда — плотными и надежными, как настоящая куртка летчицы. Все как одна, птицы были очарованы весельем, песнями, ласковыми словами девчушечки, и с трудом отпустили ее — даже в объятия восхищенных эльфов. И даже теперь, много недель спустя, Аист отлично понимал волнение Ласточки, и сам искренне желал снова видеть малышку Дюймовочку; видеть новой, изменившейся, потому что по природному любопытству своему совал длинный клюв даже в дела, его не касающиеся, и почти наверное знал, что за чудеса происходили с его любимицей. — Откуда ты знаешь, что она будет с крыльями? — тихо спросила его Ласточка.       Но Аист лишь переступал длинными лапами, точно пританцовывал, и ничего не ответил. Ласточка села рядом с ним на обломке колонны; оттуда птицам хорошо виден был и цветочный луг, и собравшиеся кругом эльфы — множество крохотных, нежных человечков с разноцветными крылышками за спиной; и высокий стебель мака в самом центре луга… И серебристый кокон под самой чашечкой цветка. — Ты вовремя привезла ее, — говорил Аист, — не знаешь, наверное, а я-то видел, как выходят из кокона бабочки в наших краях, я клювом не щелкал и на родном болоте гузку не просиживал!       Будучи не старше и даже, пожалуй, по птичьим годам младше подруг, Аист, однако, искренне считал себя знатоком и ценителем культуры, и был отчасти прав. Птицы его размера редко считались со своей возможной добычей: лягушками, рыбками да летучей малышней, что лишь немного больше мошкары; он же мог часами с замиранием сердца наблюдать за их играми, плясками, за простым и смешным иногда бытом… Церемония началась. Эльфы пели, водили хороводы вокруг этого, последнего перед сезоном дождей кокона, и впереди всех — юный принц: «О, проснись же! Проснись!»       Суматошные удары крыльев раздались в воздухе над головами наблюдателей — Аист ловко подставил другу крыло, и тот почти грациозно приземлился на ту же колонну, только слегка потеснив Ласточку. Попугай — Капский Длиннокрылый Попугай, как важно представился тот — был Аисту таким же другом, пожалуй, как Летучая Мышь — Ласточке, и тоже жил в Африке круглый год; с тем лишь отличием, что летал все же днем, и отчаянно хромал после стычки с деревенскими котами. Сверкающий всеми цветами светофора, он, конечно, привлек шумным своим прибытием всеобщее внимание. — Вот мы и в сборе! — провозгласил он. — Я не опоздал? — Вообще-то да. Но и невеста опаздывает, — весело щелкнул Аист. — О, это ведь уже традиция, — возопил ничуть не смущенный Попугай, — это так романтично!       Ласточка молча ткнула сложенным крылом ему в бок, да так, что шумный сосед чуть вовсе не скатился вниз. — Отыгрываешь диснеевского Жакомо? — быстро отстучала в чат София, не дожидаясь ответной реплики Луи. — Ты же не захотела! — праведно возмутился тот: Жакомо в американской версии мультфильма звали Ласточку — мужчину, яркого парижанина, — и тщательно готовивший свою роль Луи не смог обойти стороной столь похожую на него, хоть и не совпадающую с книгой личность. — Да и мы не Дисней играем, — немедленно влез Анди-всезнайка, — и персонаж оригинальный! — Мальчики, мальчики!       Серебряный кокон, такой же сияющий и воздушный, как свадебное платье Дюймовочки, раскрылся; как бы сквозь плотную занавеску, показалась тоненькая ручка, вторая… третья? Прислужницы-эльфийки подбежали, закутали появившуюся вновь на свет девушку благоуханными лепестками розы и осторожно поддерживали ее под руки; крылья за спиной у нее были как-то смяты, скомканы, висели мокрыми тряпочками. — Почему, — бессильно прошептала Ласточка, — неужели я опоздала? — Тише, — остановил ее Аист, — все хорошо, поверь, так и надо!       Дюймовочка выпрямилась; она больше не опиралась на прислужниц, а за ее плечами с каждой секундой расправлялись белоснежные, как у бабочки-капустницы, крылья. — У нее же шесть ручек, — удивился вслух Попугай. — Заткнись, — так же громко и бесцеремонно заявила Ласточка.       Болезненный испуг на секунду промелькнул на личике девушки, но тут же скрылся благодарной улыбкой. Почти год назад она побывала в селении жуков, но воспоминание об их насмешках еще жгло, слезы наворачивались на глаза: «у нее всего две ручки! у нее даже есть талия!» И вот она стояла среди восхищенных эльфов, радостно раскинув шесть худеньких ручек, облаченная в самые душистые цветы — крылатая, и тоненькие усики диадемой венчали ее прелестную головку. Два года жила она ни тем, ни этим — слишком маленькая для человеческого ребенка и слишком прелестная, чтобы хотя бы кто-то узнал в ней гусеничку. — Ты не Дюймовочка больше, — воскликнул принц, — мы назовем тебя Майя! — Какое чудесное имя! — Будешь ли ты моей женой, прекрасная Майя? О, если ты откажешь, мое сердце разобьется от горя! — Да, да! Я согласна! — Мне не нравится, — не рассчитывая на ответ, буркнула София: внимание всех игроков было приковано к основному листу. — Мне тоже, — вдруг отозвался Луи, — шантаж какой-то, правда, счастливых концовок так не делают! — Буквальная цитата! — немедленно взвился Анди: недовольный одним лишь персонажем второго плана, он и на роль эльфийского принца настоятельно продвинул себя любимого. — Все по канону! — Да это и не концовка, — мягко напомнила Эллен, — это только завязка!       Голоса эльфов сливались в единый ангельский хор, высокие и звонкие, точно хрустальные колокольчики; хороводы кружились, а в самой середине, нежно обнявшись, парили принц и Дюймовочка — нет, Майя! Двумя руками девушка обнимала жениха, двумя прижимала к себе букет из мелких белых цветочков. — Позвольте, — смиренно проронила Ласточка.       Эльфы все обернулись — вмешаться в их танец, это была поистине неслыханная дерзость! — и все же расступились по знаку новой принцессы. Ласточка приземлилась в центре круга; на глаза ее наворачивались горькие слезы, а в клюве был один-единственный ярко-алый цветок. — Вы просили красный маковый цвет поклониться мне, — тихо сказала она и, раскрыв крылья, прижалась к земле. — Теперь я кланяюсь вам, Ваше Высочество.       Попугай с Аистом, кажется, что-то хотели сказать ей; эльфы испуганно перешептывались, принц отступил, дрожа от негодования, но больше — от страха; а Майя-Дюймовочка подбежала к смелой птичке и обняла ее изо всех сил, зарылась лицом в алые перышки на ее щеке: — Не надо! Я люблю тебя, милая Ласточка! — Но что еще могу я сделать для тебя, милая крошка? — Ничего! Нет… Спой мне ту песенку, что пели мы вместе! *** — А здесь — кат, — быстро вставила Эллен, — конец главы. Анди, Луи? Что вы там сочинили? — Проходите по ссылке!       София выдохнула: ей уже виделась необходимость сочинять стихи здесь и сейчас, или хотя бы приискивать песню в достаточной мере романтическую, каких в ее репертуаре было ничтожно мало. О способности же Анди копировать ее голос она совсем позабыла и на данную им ссылку нажала с видом до крайности заинтригованным. «Я твое крыло, ты моя любовь, и я К звездам вознесу тебя тотчас! Я твое крыло; в небе, без сомнения, Все мечты исполнятся для нас. Все, чего желаешь ты, говори, прошу! Каждый день с тобой, все выше, Никогда не отпущу… Я твое крыло, что тебе привычный мир? Глянь на чудеса, каких в нем нет! Станцуем в облаках и на хвосте комет! Будь со мной, ведь я твое крыло. До небес лишь шаг, мы с тобой и алый мак, Будь со мной, ведь я твое крыло!»* «Что это?» — хотела спросить София, — «какая любовь? Разве так выгляжу я с Эллен, да как разве не джен** мы пишем? Разве церковью вашей не запрещено такое?» Хотела спросить, но вместо того прочла самую досадную для разыгравшейся фикрайтерки фразу. — Пока, ребята, — София невольно читала все реплики Эллен ее веселым, щебечущим голоском, — хорошо, что успели! Меня спать загоняют. — Кто же? — воскликнула София, полагавшая до тех пор, что новая знакомая поселилась одна, как и она сама — как и полагалось взрослой, самостоятельной девушке. — Я ж сказала, к кому еду, — почти раздраженно возразила Эллен, походя сжевав «сказала» до «скзла» и потеряв абсолютно все знаки препинания, чего до сих пор при соигроках себе не позволяла.       На этом ее значок в чате погас, а София все сидела и, забыв моргать, смотрела в разноцветный поток восторгов — Имбирь хвалили певцов, певцы хвалили друг друга, но вся похвала расплывалась перед глазами, и только ехидная рожа, которую состроил Анди сразу после слов Эллен, резала взгляд, примерно так: «:3333». Спать куда? Или… с кем? Догадка, что Эллен могла поселиться у какой-нибудь «Полевой Мыши», вдребезги разбилась об ее последний ответ; игрушечный эльфийский принц, так старательно лепивший из себя гневного ревнивца, мгновенно провалился на второй план. Злосчастный Крот! Открыв дрожащими от нервного напряжения руками телефон, София выматерилась тихо и доверительно, но пространно, как могут лишь немцы с их составными словами: совмещая метафоры такие, как «оконный клейстер», и «гром небесной войны» в одной оскорбительной тираде. Былинка прочла ее сообщение; Былинка печатает… Ответ состоял из одной-единственной картинки: -_\\.