Санаторий Солнечный Рог

      Тем, кому довелось хоть раз лететь самолетом, наверное знакомо чувство пустоты, невесомости, которое вызывает воздушная яма. Колдобина посреди воздушного пространства донельзя нелепа и странна, как если была бы в самой глуби океана — не на поверхности, где легкую скорлупку корабля швыряет во все стороны штормовыми волнами, а в толще воды, куда едва проникают солнечные лучи и в тихой синеве скользят огромные киты… Наверху так же тихо. Только гул моторов и белоснежные, будто сахарная вата, верхушки облаков под крылом, и птичий силуэт собственной тени. Воздух сгущается преградой и опорой тебе… Вдруг он исчезает, и на долю секунды все воспоминания сливаются в одно — пропущенная впопыхах ступенька школьной лестницы, падение с кровати, горки в парке аттракционов, — пока пятая точка всем весом не встретится с креслом и не пройдет неприятный зуд: аж до зубов, будто камнем по стеклу проведут. Нехорошее чувство, короче; либо по крайней мере, на любителя.       Таково было чувство, приставшее к Софии на первый же день вынужденной абстиненции. На месте, занятом прежде игрой, зазияла дыра. Шагнуть ли, сесть — обязательно в пустоту, в раздумии стукнуться локтем о косяк сегодня и снова тем же локтем назавтра, спохватиться: не шиворот-навыворот надета рубашка? Чувство пропажи раз за разом заставляло вспоминать, не забыла ли что, не налажала? Ан нет! «Фандомные* боли», говорила знакомая с ужасными отходняками подруги Былинка. Руки сами тянулись за вновь замолчавшим телефоном, голова — придумывать ходы, диалоги, патетические фразы и жесты. Похвала коллег-сестер звучала жалкой и наигранной, мир как будто поблек и парадоксально сузился: прежде София бы с удовольствием просидела весь вечер в четырех стенах, уткнувшись в монитор; теперь же весь Санаторий стал хуже темницы. Работа лишь немного смягчала тоску. Даже Луи, чье присутствие больше не раздражало медсестру и, может, скрасило бы ей ожидание, больше не появлялся на станции: поддавшись наконец благотворному влиянию друзей, он всерьез взялся за лечение и уже неделю как выбрался с лежачей «фазы С» в обычную палату. (Давно бы так, сказали хором сестры и только больше уверились в незаменимости Софии.) Так всё, что приносило девушке хоть сколько-то радости, вновь очутилось вне досягаемости, и серая рутина медленно затягивала ее в свои зыбучие пески. — Я не знаю, что здесь сказать, могу только raten, — пожала плечами Былинка. («Догадываться»? Нет, не похоже. «Посоветовать»?) — Ну, советуй, — легко сдалась София. Советы подруги бывали столь же безжалостны, сколько полезны. — Блин, *посочувствовать! — Блин!       Значит, и правда плохи дела? Хмыкнув, София заткнула телефон обратно в карман джинсов, а во второй — подвешенный за цепочку на пояс кошелек. Скомканную и вывернутую наизнанку униформу она кинула в корзину, только матерчатым мешком отличавшуюся от обычной мусорной, и как была налегке отправилась обратно на свет божий. Нет, рано еще опускать руки! Тихая прохлада подвальной раздевалки после напряженной работы приятно остужала голову, а предстоявшая наверху затея могла, пожалуй, немного развеять навалившуюся хандру.       И все равно нога снова ступила в воздушную яму, сердце екнуло где-то в горле от обыденного, в общем-то, зрелища. София только хмыкнула: виноват в этом, конечно, был игровой отходняк, от него вечно нервы шалят и глаза почему-то на мокром месте! Было тепло — с каждым днем все ближе жаркое лето. На площадке перед Санаторием те пациенты, что пободрее, грузились в девятиместный «Sprinter»; на месте разобранного заднего сиденья покоились несколько сложенных инвалидных колясок, а рядом с незакрытой еще рампой багажника стоял — точнее, всем весом повис на костылях, словно выброшенный на берег русал, — Луи. Вид у него был почти праздничный: яркая шелковая рубашка, длинные волосы зачесаны в аккуратный хвост, глаза блестели; и только лицо его выражало сложную смесь торжества и сомнения. Неужели решил экскурсией в город — вокруг дома с ночлегом, фыркнул он давеча, — проверить собственные силы? Не мог же такой гордец и вдруг согласиться и позволить себя везти! (Для самостоятельной езды по городу тяжелые и неуклюжие санаторийские коляски, увы, почти не годились.) Ну конечно! Он и с открытыми ранами не мог усидеть на месте, все рвался куда-то. «А теперь и я-то ему, наверное, не нужна, » — подумала вдруг София. Все сам, пускай и в час по чайной ложке. Вот же дурная сила, вот воля к жизни! Игровой персонаж Луи, хромой Капский Попугай, в ее голове причудливо мешался с ним реальным; его незримое присутствие стало девушке привычнее физического, в игре он казался выше, сильнее, независимее: не пациент, а друг и союзник. Эта сила, пожалуй, была с ним и с самого дня их знакомства, да поди разгляди ее в этаком болезном! Униформа, как ни крути, ослепляла ее носителей, белой стеной отгораживала их от подопечных и «цивилов», и Луи явно знал об этом. Оттого он и теперь пригласил Софию не как сопровождающую, а по-дружески, после смены: на пятеро гуляющих кроме нее приходилось уже две медсестры.       На переднем сиденье рядом с водительницей устроилась высокая девушка с ярко-алой полосой в челке; девушка из видео про Санаторий, как две капли воды похожая на доброго техника Сэма и немного, как и брат, на датского дога — но без единой капли его трогательной щенячьей нескладности. Скрытое благородство сквозило в ее осанке, в энергичных жестах и по-актерски выверенной мимике. Сестра, погодка, близнец? Она заговорила сразу же, как машина тронулась с места, хорошо поставленным голосом экскурсоводки, и представилась: Шерон Эйстер**. София больше слышала, чем слушала, не разбирая слов, и удовлетворенно кивала. Взгляд ее обратился вовнутрь; кусочки паззла понемногу собирались в единую картину. Плавная мелодия речи покачивалась вместе с хорошо подрессоренным корпусом машины, знакомые римские колонны плыли мимо, за ними дома, переулки… В первый раз София позволяла везти себя там, где давно с ветерком бы скатилась на велосипеде — признаться, с непривычки ее даже слегка укачало, — и красногрудые сестры-ласточки все так же кричали ей вслед.       И в первый раз Луи позволил — нет, настойчиво предложил Софии везти его. Полностью ходячих пациенток оказалось двое, в багажнике же машины — три складные санаторийские коляски. Что за хитрые маневры? Что задумал? Нет, ни природное чувство такта — таким София вряд ли могла похвастаться, ни некоторая симпатия к эксцентричному смутьяну теперь не удержали бы ее от едких вопросцев, и только рабочая этика и присутствие двух софииных коллег спасли Луи от необходимости немедленно объясняться. — Барочные здания конца XVII века, — вещала Шерон, широким жестом указывая на свежевыкрашенные в яркий салатный, солнечно-желтый и розовый домики с витиеватой лепниной на входе и эркерах. — Восстановленные тогда же после пожаров, как и капелла Святой Анны, которую мы сейчас и посетим!       Визиты в городские кирхи да соборы для немцев, даже неверующих или верующих формально, были делом обычным. Эти более или менее монументальные здания сопровождали свои города сквозь века и потому-то, наверное, хранили под сводами своими как бы сам дух истории — загадочные отголоски веры и темных суеверий, щербины от снарядов Второй Мировой и реликвии прошедших времен. Санаторийцы не задумываясь следовали за Шерон, как утята за матерью, слушались ее командного голоса; следовала и София с Луи — после трех с гаком лет в доме инвалидов управление такой коляской давалось ей легко, почти машинально, куда лучше, чем остальным двум сестрам. Впереди всех Шерон уже декламировала что-то про витражи, которых половина группы еще и не видела. Ишь, быстрая! «Каково,» — подумала София, — «Сэму-заике с такой сестрой? Небось, и слова сказать не даст!» А вслух сказала: — Ступенька, — и, всем весом наступив на приступку позади коляски, последней перевалила через порог кирхи.       Луи переглянулся с ней — неловко, через плечо. Восточное лицо его, лишенное однако всякого свойственного этим народам стоицизма, выражало все те же странные решимость и сомнение. София под сводами кирхи тоже почувствовала себя не в своей тарелке: массивные дубовые двери захлопнулись за ней, тщательно выбеленные стены стремились далеко вверх, украшенные золочеными завитками лепнины. Пухлые, капризные ангелочки и карикатурные звериные морды бессмысленными глазами смотрели на людей. Но, кажется, не они смутили Луи; беспокойство его носило характер более глобальный и началось еще задолго до визита в церковь. — Тсс, — шепнул он и коснулся руки Софии; та послушно притормозила. — Что? — так же понизив голос, отвечала она. Луи кивнул на прошедшую дальше к алтарю группу: — Давай потеряемся! — Что? — теперь уже с недоумением повторила София. — Пойдем отсюда! Потеряемся, хотя бы денек отдохнем от этого, — он неопределенно помахал рукой. — По-настоящему, сами по себе. — Нельзя, — не задумываясь, ответила София. — Почему? — Да хотя бы ради машины. Хватятся нас, обыщутся, всем экскурсия насмарку.       Они переговаривались еле слышным, взволнованным шепотом: гулкие своды церкви грозили выдать их, разнести тихие слова по всему зданию. В порыве упрямства София все же двинулась вперед, к опередившей их группе. Слева от нее в боковом нефе, на металлической подставке, тихо подрагивали огоньки свечей; высокие, во всю стену, окна щедро лили свет на дубовые кабинки исповедален. Красочных витражей, так увлекших их экскурсоводку, было всего несколько; соединенные свинцовыми перемычками стеклянные картины говорили Софии не больше, чем идолы в лавочке Сказительницы. Остальные же окна были застеклены похожими на бутылочные донышки кругляшами. Неуютно поежившись, она оглянулась на стоящий наверху, на хо́рах, орган. — «О, горькие часы, которых не забыть нам», — не глядя на нее, пробормотал Луи. — Что? — Орган. Не ходи к Шерон, я сам — я тебе что хочешь расскажу. Это надпись на корпусе органа, ее нацарапал там… Какой-то бедняга-военнопленный после Второй Мировой, их поселили прямо здесь, целую толпу, когда перегоняли в лагеря. — Что же, русских? — Нет, немцев. Это все, что вытворяли здесь во время Третьего Рейха***, вернулось — хоть и не сполна, — к обидчикам. Я… не должен бы жалеть его, того беднягу, ведь он, верно, был нацист! — А ты — француз. Это ваши здесь хозяйничали? — заинтересованная внезапными откровениями София вновь остановилась. — Нет, и снова нет. Американцы. Пойдем же наружу, или мне встать и пойти? — Луи демонстративно поднял скрещенные у него на коленях костыли. — Давай, ну не дети же мы, чтобы нас так сразу хватились! И сестры те наверняка думают: это же София, при ней-то ничего не случится! Пойдем, я покажу тебе фрески на домах, они куда забавнее всей этой золоченой коробки для суеверий. — Ну, а как уедут без нас? Как мы вернемся наверх, в Санаторий? Автобусом?       Не переставая препираться с Луи, София, однако же, потихоньку направилась обратно к выходу, за спиной у него незаметно махнув оглянувшимся медсестрам, и остановилась только когда тяжелые, с кручеными коваными решетками двери снова захлопнулись за ней. На площадке без остальных туристов было тихо, только журчал небольшой фонтанчик — без фигур и украшений, только несколько каменных чаш на восточный манер, по которым из одной в другую неспешно сбегала под собственной тяжестью дождевая вода. — Ты что же, местный? — задумчиво спросила София. — Раз такие детали знаешь. — Гм! Я много читаю. — Про войны и революции? — Да, и про них тоже. — Ты как будто сам был на каждой из них! — Иногда мне тоже так кажется, — Луи задумчиво потеребил усы. — Нет, только не к вокзалу, нам за фресками направо! Кстати, там есть неплохое кафе-мороженое… Война — странная штука, при более-менее равных силах сторон люди тратят и разрушают куда больше, чем получают взамен. И те военнопленные были хоть и нацисты, но в большинстве своем простые парни, чьи-то сыновья, мужья и отцы, попавшие между жерновами системы… Да. Послушай, мозгу свойственно обманываться: разве не касается нас, не происходит внутри нашей головы вообще все, что мы читаем? Разве не был я взаправду там, не видел ужаса войны? Пойдем… Ласточка. — Что же ты тогда все бунтуешь, Капский?       Переговариваясь так, они добрались до кафе-мороженого, но и там оставаться не стали, а пристроились с вафельными рожками напротив, где на разукрашенной фресками стене дома готическим шрифтом значилось: «Паши, молись И не ленись; Плати налоги И заткнись!»****       Простодушный и даже несколько хулиганский стих был, однако, несомненной частью культурного наследия и вообще культуры провинциального немецкого городка, и вполне мог бы послужить девизом по-немецки работящей и порядочной Софии. Луи же на него только фыркнул и дерзко рассмеялся: мол, бюргеры*****-простофили, что в средние века, что в наши! Поставив на тормоза коляску, он кое-как выбрался из нее и, пересев на скамейку, с облегчением вздохнул. — Не гожусь я для такого, — проворчал он, щурясь. — Эх, хорошо! Не могу целыми днями сидеть взаперти, пускай даже не в палате. Глаза бы мои больше не видели больниц! Я по горло сыт заботой, я птица, если хочешь, и мое место… — он резким кивком указал вверх и уставился в яркое весеннее небо. — Понимаю.       С минуту они просидели в тишине: София даже удивилась, что суматошный Попугай способен так долго молчать. Мобильный в кармане у нее свибрировал. Писала Былинка, что-то свое, не связанное с их игрой, про просмотренный ею недавно детективный сериал, которому та оставалась верна уже долгие годы. София однако же не преминула пожаловаться ей и переписывалась пару минут, совершенно забыв о сидящем рядом Луи — реальность в такие моменты словно совсем отключалась, — пока он осторожно не коснулся ее плеча. — Извини, — быстро буркнула София и привычным движением отправила телефон в карман. Луи, казалось, и не заметил, как она пропадала, или не придал этому никакого значения. — В игре я свободен, — сказал он ровным голосом, но глаза его подозрительно блестели. — В игре я летаю. Я думал, это детская забава, что все не продержится и трех дней… — Ты тоже хочешь обратно, Капский. — Да, Ласточка. — Я тоже, — повернулась к нему София, — не думала, что мы так долго продержимся. Я боюсь, Капский, боюсь за Эллен… И за нашу игру. Младшие могут не вернуться, забыть о нас. Эллен — ее мне помимо игры никак не достать, закопалась в саду и концы в воду! Кто мне тогда останется? — Я, — тихо возразил Луи. — Признаюсь, — вздохнула София, — самой уже хочется не ждать никого, взять и дописать в одиночку, или вот с тобой. Но Былинка против — только что говорили, — и она права. Мы не имеем права играть ни Принца, ни Дюймовочку, ни даже котов, а без них история встанет. — А если никто не узнает? — прищурился Луи; глаза его снова сверкнули хищным желтым. — Предлагаешь писать в стол? — задумалась София.       Они сидели на скамейке; солнце припекало все сильнее, мороженое в руке Софии подтаяло и липкой дорожкой поползло вниз. Из переулка, откуда ранее вышли сами беглецы, высунулась Шерон и весело помахала им рукой: конечно, в этаком городишке, да с коляской, далеко не потеряешься! За ней послушной вереницей тянулась их маленькая группа. Гуляющие без приключений вернулись к машине, и только когда все уже сидели на местах, а одна из медсестер завела мотор, Луи повернулся к сидящей рядом Софии — ему пришлось забавно задрать голову, — и прошептал: — Я мечтал вернуться сюда победителем. — И? — В эти последние полчаса я им был.