Санаторий Солнечный Рог

      Стало достаточно жарко: незаметно наступил июнь, и лето совсем вошло в свои права. На полях уже ровными рядами выглядывали молодые стебли кукурузы, а озимый рапс вытянулся в человеческий рост и вовсю цвел пышными золотыми соцветиями; сладкий запах волнами тянулся в нагретом воздухе. Дорожки вокруг Бад Эннингена были в большинстве своем покрыты великолепным гладким асфальтом — щебень если встречался, то скорее как исключение, так что София с удовольствием разогналась до приличной скорости и летела, размышляя на ходу о приключившейся с ней ранее заминке. Веломастерская показалась ей сначала странной и потому немного тревожащей, затем забавной в достаточной мере, чтобы София всерьез задумалась вернуться туда — к «Мадонне металлолома» Селин и ее задорным «валькириям». Ведь что есть валькирия в популярном понимании, как не крылатая воительница? (Детали скандинавской мифологии София не то и не знала, не то позабыла за ненадобностью.) С их ярким образом и пестрыми стальными байками девочки отчасти напоминали Софии её саму, и отчасти — ласточек из ее текстов. Игра пронизывала все происходящее, но именно теперь молодая медсестра не задержала внимания на параллели: другое совпадение бросилось ей в глаза. Головоломка, какою предстал перед ней Санаторий в частности и Бад Эннинген в целом, обретала новые грани. Если Мария-синичка в роли начальницы не вызывала у Софии особого удивления, ведь и медсестры издавна были в большинстве своем женщинами; то женщины во главе частной охраны или веломастерской встречались куда реже. К тому же и Берг, и Селин явно собирали под свое крыло девушек сильных и смелых — охранниц, мастериц и спортсменок! И Сказительница, верно, как-то связана с ними: кто, говорила та, позаботится о женщинах, как не они сами? Эти слова ее в ретроспективе казались Софии единственными честными среди потока языческой мишуры, словно во взаимопомощь сама Сказительница верила куда больше, чем во всех своих богинь с амулетами. В этом свете сказанные чуть не месяц спустя слова Селин тоже прозвучали весомо, почти судьбоносно: вернешься, мол, когда придет время. Что за странное место! Наверняка в городе было даже большинство совсем обычных людей, ничем особо не примечательных — но Софии он упорно подсовывал самых странных своих обитателей. Может, оттого, что та сама была странна и мучилась этим; или потому, что не обремененная до сих пор связями и убеждениями, она искала себе место под солнцем, а спрос порождал предложение. Ролевики и велосипедисты, христиане и язычники наперебой звали ее к себе. Лишенная возможности играть, София даже начала жалеть, что не пошла с Эллен в церковь: не ради самого богослужения, но чтобы хотя бы там повидаться с юной садовницей. Но ведь и там от нее, наверное, ни на шаг не отходит этот заведующий садом, Эди, её — кто он ей? Начальник, ухажер, жених? А уж каким скандалом Софии мог обернуться разговор с обоими, в игре намекнули настолько жирно, что хоть ложкой черпай. Ревнивец этот Эди-Этьенди, хуже всякого турецкого паши! Так и пропадать Эллен за каменными стенами сада, как у Крота в норе, неба вольного не видать!       Горькие мысли так захватили Софию, что та не сразу заметила впереди силуэт еще одной велосипедистки; видела, конечно, но бессознательно, как дерево или дорожный знак. И только с некоторым усилием сосредоточившись на едущей впереди, она вдруг вся подобралась и сильнее прежнего нажала на педали. Мало ли в Германии, да что там, в этом городишке таких русых кос? София сама не верила, что встретит занятую по горло подругу здесь, далеко за городом, но и не проверить не могла. Догнав наконец девушку — та ехала на неуклюжем и медлительном городском велосипеде, — София заглянула ей в лицо: — Эллен? — чужая велосипедистка была одновременно похожа и непохожа на ее Дюймовочку, а долго вглядываться в ее черты было бы попросту невежливо. Неужели все-таки обозналась? — София? — Я! Нам не по пути?       Внезапная встреча выбила Софию из колеи больше, чем та хотела бы себе признаться. Узнав и поприветствовав подругу, она тут же снова перестроилась назад: узкая дорожка мешала ей держаться бок о бок с Эллен — как бы та не упала, как тогда, в их первое знакомство на вокзале! Обе порывались что-то сказать; обе не желали перекрикиваться так, что случайные прохожие могли бы услышать их. Не сговариваясь, девушки затормозили у первой же скамейки. Только теперь София поняла, почему подруга показалась ей непохожей на саму себя, чужой: на ней была косметика, белесые ресницы и брови накрашены, загоревшее за месяц работы в саду лицо густо замазано тональным кремом. Но, сколько ни рисуй на лице лицо (так это называла Былинка), никакие ухищрения не могли полностью скрыть покрасневшие от слёз ли, от недосыпа ли глаза. — Что ты здесь делаешь? — Ничего!       При Эллен не было никакой сумки, вообще ничего, что понадобилось бы для поездки в магазин или по делам. Да и какие дела здесь, далеко в пригороде? Девушка даже не пыталась выдумать отговорку, легенду, у нее попросту не было на это сил; София видела, что та вот-вот снова разрыдается. Клиническая картина была предельно ясна: долго плакала, наштукатурилась в десяток слоев, чтобы незамеченной пройти мимо случайных заботливых санаторийцев, и сломя голову бежала в поля — куда глаза глядят, лишь бы подальше. Но почему? Почему? Что снова натворил этот Этьенди? (Что в слезах Эллен виноват именно он, София не сомневалась.) — Замучила тебя совсем эта работа, — веско сказала она. — Ага, — слабо кивнула Эллен. — Совсем тебя не видно было, — продолжала София. Так, не ожидая ответа, она рассуждала, когда брала у пациентов кровь из вены — отвлекала, заговаривала зубы. — Места в Санатории всего ничего, каждого за день по три раза встретишь, а ты всё как в воду канула! Копаешь огороды денно, нощно. — Ага…       Велосипед Эллен утонул подножкой в мягкой обочине и начал падать, но та и не замечала. София быстро выставила ногу в яркой сандалии — и машинально принялась разглядывать разноцветные искорки бисера, не решаясь поднять глаза. Пестрые символы и ставшие за последние недели неразлучными «ласточкины» серьги должны были придавать ей сил, но зародившаяся было вера в амулеты не выдерживала под напором реальности. София сидела на скамейке, снова сделавшись единственной опорой шаткой конструкции: с одной стороны к ней привалилась тяжелая рама городского велосипеда, с другой — Эллен бросила тоскливый, вопросительный взгляд и по молчаливому разрешению положила голову на плечо Софии, по-детски обняла ее руку. — Расскажи хоть, чем занимаешься целыми днями, — нарочно избегая чересчур прямых вопросов, предложила медсестра. — Я же никогда в саду не работала, не знаю даже, что думать! — Я поначалу тоже не знала, — задумчиво проговорила юная садовница. — Начинала с простого: мела прошлогодние листья, ровняла граблями щебень. Поливалки нужно вовремя включать и настраивать, сейчас такая сушь… И лето начинается, мы снова меняли экспозицию. Ты была в саду? Думаешь, оно всё в земле растет? А нет, почти все многолетние деревца вкопаны вместе с горшками, зимовали в оранжерее. Цветы тоже, вот, орхидеи мы со шланга поливали — целые джунгли наверху, в арке, потом не пройдешь, водопадами льет обратно! Столько цветов, и столько имен, и как Этьенди все в голове держит! — Не бойся, придет со временем. А не запомнишь, так есть же справочники, — буркнула София, памятуя, как еще недавно воевала с названиями лекарств. — Он же в этом саду сколько лет работает, Эди твой? И все равно, наверное, без книг никуда. — Мррм, — неопределенно промурлыкала Эллен. — Что, строгий учитель? — Мм. — Да что такое? — не выдержала София. — Что там у тебя с ним за проблемы? То играть запрещал, теперь учи всю латынь за месяц! — Ничего подобного! — Эллен покраснела, готовая в любой момент заплакать. — Он хороший, но, но… Я не привыкла, — она все-таки всхлипнула. — Все должно быть на местах, а я возьму да забуду, такие скандалы! Наклейку на рассаде сорвала случайно, так Эди мне новую сунул и говорит: испортила — пиши! А я не умею! — Как так не умеешь? — опешила София. — Ну, взяла шаблон и написала, — девушка совсем спрятала лицо на плече у Софии. — Да и сбежала сюда с горя? — Нет, это было… до перерыва в игре, давно. — И все же! — София в замешательстве тряхнула головой. — Что значит: писать не умеешь? Ты же километры текста лично при мне накатала, это как же наклейку-то… — Брайлем! — словно наконец переборов себя, воскликнула Эллен. — Я Брайлем не пишу! Точнее, теперь уже… Наклейки везде продублированы, пластиковая лента такая. — Как на таблетницах, — поняла София, — этикеточная? — Да не знаю! Вроде бы даже есть принтеры для этикеток с Брайлем, а у него нет. Шаблон и грифель, а над шифром я полчаса промучилась, пока разобралась. Я же говорю, голова нужна как компьютер! Этьенди все помнит: и куда какую мелочь поставил, и карту города, и номера библейских стихов, и вообще… — Что ж он, выходит, слепой?       Эллен упрямо сжала губы; слезы вместе с тушью ползли по ее щекам. Отчего же такие тайны? Зачем горевать в одиночестве? Знают её родители, что странный кавалер ее — к тому же инвалид? Какие разговоры выстояла эта девочка, какое непонимание со стороны близких и общества, сколько пришлось оправдываться, что она так скрывается? На какие трудности обрекла себя? — Сегодня-то что стряслось? — София осторожно взяла подругу за плечи и заглянула в ее зареванное лицо. — Не сегодня, — быстро заговорила Эллен. — Позавчера. Я заметила, что он не справляется. Погрузился в себя, словно какая-то беда случилась, а я не знаю! Столкнулся с дверью, не мог найти им же поставленную поливалку. — Позавчера ты остановила игру, — поняла София. — Да. Этьенди гордый и ни за что не признается, что не справляется со своими же планами. Я думала, что — что смогу хотя бы подхватывать за ним, пока не разберусь, что стряслось! И я смогла, но, — юная садовница вдруг схватила ладонь Софии в свои и горячо воскликнула, — помоги мне! Ты ведь можешь помочь! — Но чем?! — Этьенди сказал мне, — твердо сказала Эллен, — позавчера он увидел тень и маленькие точки. Понимаешь, он не совсем слепой, скорее близорукий, но так, что не спасают никакие очки; лупа с очень большим увеличением — вот с ней он может и разглядеть что-то, пускай только вблизи, но ведь и это чего-то стоит! Это же чего-то стоит?! — А кто спорит? О тени мне скажи! Вы к врачу ходили? — немедленно включилась София.       Сказывалась работа в доме инвалидов Святого Франциска: за свое бытие там молодая медсестра видела много специфики, много работала со слабовидящими, и характерное описание симптомов заставило ее насторожиться. — Я два дня воевала, чтобы затащить его к врачу, — почти прошипела Эллен. — Тот говорит: срочно в больницу! Два дня! Сетчатка, мол, отрывается. — Отслоение сетчатки, — охнула София. — Именно. — Он почему еще дома?! — Не знаю! Уперся — не сдвинешь. Соф! Помоги мне! Ты же медсестра, ты лучше сможешь объяснить… — Короче, — София уверенно сжала руки подруги. Подспудно она чувствовала, что взвалила на себя неподъемную ношу, но отказаться не могла и не хотела. — Смотри, как работают профессионалы! Ты сейчас успокоишься и пойдешь отдохнешь еще немного. А завтра — слышишь? — максимум послезавтра твой упрямец будет в глазной клинике. — Правда? — заплаканные синие глазищи просияли. — Да. Спасем все, что до тех пор останется. Хотя вообще-то, — досадливо проворчала София, — спасение утопающих — дело рук самих утопающих. И ты в свои двадцать лет вот вообще не обязана воспитывать взрослого мужчину! Сколько ему? — Тридцать. — Ну и болван!       Еще многое могла бы сказать София, но сдержалась. «Любовь зла, » — думала она. «Полюбишь и Крота!» Но еще злее была сама София, потому что неправдой оказалась их игра, вся та дружба Ласточки с Дюймовочкой, что была сильнее любых интриг, сильнее даже любви; такая дружба, о какой всю жизнь мечтала молодая медсестра. Так и прежде немало подруг исчезало из ее жизни, как только появлялся на горизонте хоть сколько-то сносный мужчина; так и теперь. Сердце Эллен всегда принадлежало другому, да и за хрупким образом ее стояла несгибаемая воля. Харизма ли, магнетизм, обаяние? У Эллен были все три, и цветочная девочка с легкостью вела за собой разношерстную шумную команду игроков, вела сильную Софию — та покорно следовала за младшей подругой, вопреки всем сомнениям и даже во благо ненавистному сопернику. И только — о, безумный парадокс! — одного лишь, самого дорогого ей человека Эллен уговорить не могла! Это за нее предстояло сделать Софии.       Больше в этот день девушки не виделись. Кататься расхотелось; они поврозь вернулись в Санаторий, и до самой ночи София только и думала, что о своем обещании. Два дня! До послезавтра упрямый заведующий ботанического сада должен согласиться ехать в соседнюю клинику! Значит, нужно предупредить эту самую клинику, думала София, и нужно найти каждый, даже самый мизерный аргумент, способный убедить Этьенди поехать. Нужно найти сопровождающих, нужно купить билеты — своей машины у него наверняка нет, а Санаторий вряд ли даст им служебную!       Мысли роились, как мошкара. Реальность поставила молодую медсестру перед задачей, какую та не воображала даже в самых запутанных своих рассказах, задачей медицинской и в то же время дипломатической. Уже лежа в постели, София в отчаянии смотрела в темный потолок и вновь и вновь перебирала все знакомые ей до этих пор звенья санаторийской головоломки, пока наконец не ухватила нужное.       «Странный, » — подумала она, — «этот Этьенди! Можно сказать, особенный. А где мы слышали про особенных? Это Сэм сказал, техник, что здесь 'особенные' — он да я, да Анди маленький, Этьенди и Берг, охранница. Что же между нами общего, кроме самого Санатория? Сэм этот заика, сразу ясно. Анди наш на месте ни минуты не сидит — скажем, гиперактивный; Этьенди слабовидящий, а Берг, кажется, хромает… А что во мне Сэм разглядел? Не знаю; выходит, я не в счет, и садовника уговорить не смогу. Но могу привести остальных! Наверняка сами по больницам маялись и что-нибудь посоветуют, расскажут о них со стороны пациента. Анди к тому же в одной с Эди церкви — что-то с Рождеством* связанное, как их? Адвентисты… Нет, решено!» — сказала себе София. «Завтра же соберу всех, но подруге помогу!»       И, подумав так и написав об этом уже спавшей — то была редкость! — Былинке, София и сама наконец уснула.