Санаторий Солнечный Рог

      На следующий день Софию ждала вечерняя смена. Тем лучше! В другой раз она проспала бы разве что не до полудня, но не сегодня. Счет шел на часы, мозг и во сне продолжал обдумывать обещанное; первые лучи солнца подняли медсестру с постели и уже не дали заснуть. Еще спали за стенкой коллеги — не прозвонили будильники, — а София уже, недовольно потирая глаза, заваривала у плиты ужасный растворимый кофе.       Задуманное было для нее ново, но, пожалуй, весьма в духе Санатория. Как я упоминала ранее, в трудностях София предпочитала обходиться собственными силами; покинув родительский дом, она больше не рассчитывала ни на чью поддержку, кроме, может быть, государственной, и вне работы редко предлагала свою помощь другим. Однако с Эллен для нее началась новая эпоха. Предложив ей помощь, а потом и дружбу, София уже не могла просто так отпустить новую знакомую. Ведь она именно потому в свой двадцать один год избегала привязанностей, что была глубоко разочарована; а разочарована была потому, что привязывалась чересчур быстро и сильно, со свойственным ей темным и страстным порывом, и страдала каждый раз, когда новые подруги безжалостно обрывали общение. И если в школе медсестер она довольствовалась мрачным одиночеством — а точнее дружбой Былинки, которую София ни разу не видела по эту сторону экрана, и которой к тому же ужасно боялась надоесть вечными жалобами, — то случайная встреча на вокзале изменила жизнь медсестры самым радикальным образом. Её симпатия к Эллен как авторке выросла в симпатию личную. Пускай цветочная девочка сплошь подавала неясные сигналы: то пропадала, то вновь бросалась на шею своей верной Ласточке — хоть и только в игре, на словах! Пускай то казалась непуганым ребенком, то словно действовала с холодным расчетом, запутывая Софию все дальше в легкие, невидимые сети! Молодая медсестра раз за разом хватала протянутую ей руку, потому что самостоятельной была только делом и словом; чувствами же отчаянно нуждалась в ком-то, ради кого могла бы и дальше вершить свой каждодневный рыцарский подвиг.       Итак, выпив кофе и почувствовав себя хоть сколько-то бодрее, София с жаром взялась за дело. К счастью, номер техслужбы Санатория был в общем списке, а там дежурный техник без возражений дал ей и номер Сэма — мало ли, что парень на втором этаже чинил и какие к нему у сестер после этого вопросы? Разбираться с чужими возможными проколами дежурный вовсе не желал. Сэма же София запомнила как человека исключительно доброго и внимательного, и точно: парень был искренне рад слышать ее, хотя прежде видел только раз, и то месяц назад. Он тщательно, не перебивая выслушал по-служебному краткие и резкие разъяснения медсестры и так же просто ответил: «да». С Этьенди он, оказалось, водил знакомство, основанное в основном на увлечении одной и той же футбольной командой. Пантомима, конечно, не могла помочь Сэму в разговорах с полуслепым садовником, но тот выслушивал долгие сбивчивые речи парня, не возражая, но и не одобряя — а иногда и не оборачиваясь, как слушал бы комментатора по радио. В целом же Сэм отозвался об Этьенди весьма тепло, чем немало удивил Софию; как о человеке сильном и мудром, и, пожалуй, глубоко духовном (тут Сэм понимал не многим больше Софии, хоть и был формально приписан к одной из двух государственных церквей, евангелической). Но, может, сказывались природные доброта и оптимизм самого Сэма, склонного приписывать собственные положительные черты другим? Да хоть ей самой, Софии…       Как бы то ни было, молодой техник без раздумья согласился пойти с ней — на следующий день, потому что в этот (а это была пятница) садовника никак не достать: Этьенди всегда старается закруглить все намеченные дела к субботе, чтоб отдыхать с чистой совестью. А раз дела не спорятся, то и работать он будет с тройным остервенением, и горе тому, кто попытается его отвлечь!       Иди речь о более простой, технической задаче, София бы посчитала слова Сэма пустой отговоркой и, может, поспорила бы с ним еще; но здесь дело было куда тоньше. Никто не мог заставить человека лечиться против его собственной воли, как абсурдна бы та ни была: ведь отказывались же Свидетели Иеговы от переливания крови, могущего спасти им жизнь, отказывались же сторонники всяческих теорий заговора от самых необходимых прививок! Не стояли ли за упрямством садовника подобные — глубоко суеверные, по мнению медсестры, — убеждения? Такую баррикаду не возьмешь нахрапом. И, не смысля ни черта в дипломатии, София была готова пожертвовать одним днем, дабы потеряв часть, сохранить целое. Если за три дня, рассуждала она, упрямец не потерял зрение полностью — более того, не замечал, как увеличивается виденная им «тень»; то, может, за еще один день сетчатка не отслоится до самой середины, где находится всё самое важное, и есть еще надежда на экстренную операцию? (Тут уже размышления Софии переходили в такие высокие медицинские сферы, касающиеся устройства и кровоснабжения этой самой сетчатки, что приводить их здесь я не стану за ненадобностью.)       Наступили семь часов утра — невероятная рань для работницы второй смены, заступавшей в два пополудни; и семь же часов оставалось Софии, чтобы, словно курочка в сказке про бобовое зернышко, обежать всех нужных ей людей. Насчет Анди она не беспокоилась, просто бросила сообщение на знакомый давно номер и закрыла телефон: неугомонного парнишку хлебом не корми, только дай поиграть во психолога! Прибежит, сверкая пятками. А вот за суровой Берг уже самой медсестре придется побегать. София тщательнее обычного накрасилась и пригладила упрямые кудри: почему-то перед охраной ей особо хотелось выглядеть убедительно, даже молодцевато, а ежедневная «боевая раскраска» с острыми, как ножи, стрелками придавала ей уверенности.       Скажу между делом, что макияж для Софии был, как у очень многих немецких девушек, настолько неотъемлемой частью образа, что, казалось, прирос к лицу; никогда она не выходила из дома ненакрашенной, и никто, включая вас, дорогие читающие, не видел ее без косметики и не смог бы даже сказать, какой формы на самом деле ее глаза. Как она, встретив Эллен накрашенной, с трудом узнала ее, так и вы, пожалуй, задумались бы, прежде чем согласиться: да, это София Аманда Вегнер, София — «любящая путешественница», верная Ласточка! Но этим утром София как нельзя больше была похожа именно на себя: надежно спрятала все сомнения за внешней силой, темные круги под глазами — за толстым слоем тональника. Стрелки придавали ее глазам несколько восточный вид; об этом она, впрочем, не подозревала прежде и, раз услышав от внимательного Луи, сразу же снова забыла. Довольная собой и полная некоторой мрачной решительности, как все тот же Луи перед вылазкой в город, София вошла в Санаторий с главного входа и направилась на ресепшен, где в первый день по прибытию и познакомилась с Берг.       Ей не везло: за стеклом стойки на нее смотрела незнакомая охранница, неприметная женщина лет тридцати. Признаться, София и раньше приглядывалась к охране Санатория — «Варда Секьюрити», пыталась понять их, найти общий знаменатель; а начавши приглядываться, стала различать некоторых охранниц в лицо, замечать их логотип на магазинах городка. Но в сегодняшней дежурной не было ни гибкой грации юных амазонок, порожденной их частыми походами в спортзал, ни природной мощи Берг и пары-тройки похожих на нее матерых, широкоплечих женщин. Простая, ничем не выделяющаяся, она бы могла быть кем угодно: кассиршей, бухгалтеркой, даже врачиней, и с остальными секьюрити ее роднили только униформа с крепостной башней на белой рубашке — и тот факт, что она была женщина. (Мужчин под логотипом «Варды» медсестра за весь месяц так и не видела.) «Что привело ее в эту профессию, » — думала София, — «непростую физически и морально, как и профессия медсестры, но, пожалуй, опасную? Сколько сможет она проработать, защищая людей и предприятия от вооруженных, может быть, мужчин?» У медсестер лет к пятидесяти, если не раньше, от постоянных наклонов и таскания тяжестей бесповоротно портились спины, но им хотя бы не приходилось драться с преступниками! Не потому ли хромает Берг?..       Размышляя так, София вдруг заметила, как остановилась; и тут же сообразила, что вопросами нарочно отвлекает себя от дела, которого, значит, подспудно все еще чурается, и мысленно дала себе здоровенного пинка. Чего забоялась? Помогать сопернику душа не лежит, так это раньше надо было думать. Опозориться перед Эллен по-крупному, не справиться боишься, как тогда с чемоданом? Так ведь и тогда затащили тройными силами, затащишь и этого увальня, больше людей приведешь — верней успех! Тогда чего же ты, Ласточка?       Дежурная заметила замершую в нерешительности медсестру, издалека распознала ее даже в штатском по висящему на кармане джинсов бэджику и с ленивым прищуром наблюдала: что дальше? София встряхнулась и ринулась к ней с тем же готовым текстом, который сегодня уже пришлось выслушать случайному технику и который ровным счетом ничего не выдавал о цели визита и все — о его срочности. — Личное, — отсекла она все расспросы охранницы и для верности выложила козырь, — Берг сама мне велела к ней обращаться! — Э, все ясно, — тяжело вздохнула дежурная и потянулась за телефоном. — Звонить велела, а номер свой не дала. А ты не ведись на ее штучки, не ведись, не фамильярничай с ней лишнего! Майзи узнает, голову тебе открутит. Она у нас ревнивая…       Что именно уяснила себе незнакомая охранница и какая между старшими женщинами ревность, София догадывалась очень смутно; вернее, вовсе не хотела догадываться и возмущенно прогнала прочь и досаду на «тыкающую» ей дежурную, и самую свою догадку, и вновь погрузилась в раздумья о предстоящем ей деле, тихо радуясь, что первый барьер пройден.       Но одно дело добраться до младшего техника, и совсем другое — до начальницы всей охранной фирмы. Берг дежурила редко и больше из сентиментальности, как теперь понимала София, чем по практической необходимости. В ее компании насчитывалось около двух десятков уже виденных Софией работниц, и, верно, под сотню еще не виденных. Под их охраной были самые денежные объекты, в их числе и Санаторий; девушки-«варды» стояли на входе в дискотеку, куда София пару раз заглядывала проветриться, и в ювелирный магазин, визит в который принес бы медсестре сплошную досаду: серьги дороже, чем ее месячная квартплата! Короче, дел у Берг наверняка было по горло: всех дев на места расставь, да проинструктируй, да держи в строгости, чтобы целы были хозяйские денежки! «То-то они с Марией-синичкой так замечательно подружились, » — думала София, — «ведь их работа во многом схожа. Какая разница, медперсоналом ты заведуешь или охраной? Один пень — смены, планы, кадры!» И к чему бы Майзи — старшей, начальнице! — ревновать подругу к Софии, которая против них обеих — ничто, птенец желторотый? — В одиннадцать в булочной напротив русалок, — сказала дежурная и громко поставила на место телефонную трубку, ясно показывая, что на этом для нее разговор закончен.       Переспрашивать София не стала и, скомкано попрощавшись, помчалась к велосипедам. Никакого резона бежать у нее не было: до одиннадцати оставалось еще больше трех часов, но ни оставаться дольше под любопытным взглядом дежурной, ни возвращаться в свою каморку девушка не хотела. Выхватив из парковочной скобы свой шоссейник, она очертя голову скатилась по серпантину до самой лестницы и, бросив байк на траву, плюхнулась на первый подвернувшийся камень. Сложные мысли бродили в софииной голове, крикливые ласточки метались в небе над нею, воздух вокруг нагревался тяжелой, влажной пеленой. Повезло же ей со связями! Но что она спросит у грозной начальницы охраны, что скажет ей, как убедит ее помочь Эллен? И не распутает ли случаем еще частичку невероятной головоломки, которой оплетен весь чудной городок? Взяв телефон, София принялась было записывать сумбурные мысли свои по пунктам; отвлеклась на пришедшее вдруг сообщение Анди, полное неизменного энтузиазма: вот настоящий волонтер, сразу откликнулся! Отвлеклась еще дальше на подвернувшийся случайно кусок игры — и, в порыве смутного отвращения отбросив его с экрана, продолжала свой список. Так незаметно пролетело время, и, покинув нагревшийся на солнце луг, София поторопилась вниз, в город.       Часы на капелле Святой Анны еще не пробили одиннадцать, но Берг уже ждала Софию, будто та опаздывала — ждала невозмутимо и недвижно, как скала, которой была обязана именем*; и, как далекие горы, ее даже в полном покое нельзя было не заметить. Она сидела за столиком перед пустой в это время дня булочной; штатская одежда с размалеванной картинками майкой полнила ее, делала даже несколько бесформенной, а солнечные очки с вездесущими стразами скрывали пронзительный ледяной взгляд, но даже видевшие эту женщину один раз в жизни не обманулись бы ее маскарадом. Город знал Герьет Берг, и Берг знала об этом. — Садись, — махнула она Софии, только завидев ее.       Зычный голос ее легко разносился по всей площади. София, чуть не споткнувшись о собственные ноги, спрыгнула с байка и, прислонив его к стене, послушно села рядом: не напротив — оппонируя, — а «под углом», как учили на семинарах**. Как назло, в присутствии Берг на Софию каждый раз находила небывалая неловкость: то бутылку чуть не пролила, то чуть не полетела рыбкой, а вот и телефон из кармана вылез… Машинально заткнув телефон обратно, медсестра смущенно уставилась на расписную майку охранницы: все те же аляпистые, похожие на татуировку рисунки***, но вместо уже знакомого тигра — кроваво-красное сердце в стае орлов, овеваемое птичьими крыльями, и надпись «Будьте верны, храбрые сердцем!» Что за знаки снова подает судьба? — подумала София. — Но нет, это у меня снова всё про фандом! — Прямо из офиса пришла, — кивнула куда-то в сторону барочных домишек Берг и расхохоталась, — ну у тебя и лицо, дева! **** Что ни встреча, то кислее. — Есть причины, — лицо Софии, бывшее до того скорее испуганным, собралось весьма кислой гримасой. — Все-таки донимают сестрички, что прямо ко мне пошла? Или, — грозно насупилась Берг, — это пациент ваш бестолковый тебе проходу не дает? Ишь, черт хромой! Что натворил? — Нет, нет, — поспешно заверила ее София, — Луи хорошо себя вел! Тут кое-кто другой… — Ну так выкладывай! — Знаешь Этьенди, садовника?       И София изложила главной охраннице всю знакомую нам историю — подробнее даже, чем Сэму, не стесненная рамками телефонного разговора, обрисовав парой слов и курьезные обстоятельства их с Эллен знакомства, и как они за месяц игры сроднились так, будто дружили годами; и как, пострадав от необузданного нрава Этьенди, маленькая садовница все же бросала все силы на помощь ему, пока, истощившись, не призвала на помощь ее, Софию. — И ты побежала, ломая ноги, — спустив на кончик носа солнечные очки, прищурилась Берг. — Так точно! — Дура твоя Эллен, — хохотнула охранница, но глаза ее, все так же внимательно прищуренные, не смеялись. — Что?! — Дура! И Эди ее дурак. Уж на что я люблю его, но девочку он не заслужил. — Такое нельзя заслужить, — полушепотом возразила София. — Ты любишь ее!       София от неожиданности замерла с раскрытым ртом. Солнце, неумолимо подбиравшееся к говорящим, миновало край столика; из принесенного невесть когда круассана каплями вытапливалась шоколадная начинка, и молодая медсестра только теперь заметила, что принесла его незнакомая девушка. Конечно, ведь Имбирь наверняка еще в школе… «Я что? Люблю? Кого?» — А ты любишь Этьенди? — восхищаясь собственной безмозглой смелостью и находчивостью, выпалила София и, раз осмелившись, аккуратно столкнула со своего плеча тяжеленную ручищу Берг. — Как собственного ребенка, — тепло заулыбалась та. — Такой же как ты, дурной, гордый! Я его с детства знаю.       Так ошарашившее медсестру предположение было, казалось, немедленно забыто, а внезапная смена тона вконец ее запутала. Может, охранница совсем не ту любовь имела в виду? А может, и ту, но легко позволила сбить себя с темы? Ну, да главное, что в нужную сторону, обратно к Этьенди! — Прямо-таки с детства знаешь? Ты, значит, уже давно здесь? — Это как считать, — задумчиво поджала губы Берг, — столько же, сколько сам Санаторий, и стройку я охраняла. Были, — тут она криво оскалилась, — беспорядки. А Эди был школьник, немногим младше, чем вы с Эллен сейчас, да поди разбери! Длиннющий и мрачный уже тогда, вида какого-то подозрительного, все по саду вокруг нашей стройки шлялся. — А сад уже был? — И давно!       Казалось, София по незнанию коснулась больной темы: Берг даже вдруг понизила голос, чего раньше не делала; лицо ее как-то дернулось, словно от боли или отвращения, но тут же снова собралось в привычную маску превосходства. — Не сравнить с теперешним, — усмехнулась охранница. — Дали парню волю, дали средства, вон как хозяйствует! А тогда вышел курьез. Эди же здесь каждый камень на ощупь знает, вот и ходит наугад, а палку свою за поясом сложенную как носил, так и носит: задразнили его тогда, беднягу, вот и привык. А мне-то почем знать? Вижу: бродит этакий лоб, и что-то вроде нашей складной дубинки при нем, а в городе-то беспорядки! Ну и подозвала его на всякий случай, проверила, оказалось — порядочный… Один из немногих. Так слово за слово и подружились. Я ругаться его научила, сдачу давать, чтобы всякая шпана не трогала. К спорту вот приобщила: футбол-то ему только по радио слушать, а чтобы гири таскать, много видеть не надобно, — гордость за своего протеже пересилила болезненное воспоминание и, просияв искренней улыбкой, Берг ради пущего эффекта показала Софии внушительный бицепс. — Во! Тебе, кстати, тоже…       Колокола на капелле Святой Анны, уже три раза прерывавшие их беседу краткими ударами — один, два и три на каждую четверть часа — вдруг забили оглушительно и мерно: четыре раза высоко — полный час, еще двенадцать пониже и сново высоко, уже без счета, однообразно и напевно*****. Берг открыла было рот и тут же закрыла обратно, махнула рукой: перекричать этакое, не повышая голос, даже ей было не по силам. Какое бы предложение ни скрывалось за ее «тоже», что бы ни подбросил Софии странный городок, всюду зазывавший ее в самые разные компании — гиревой спорт или, может, кружок самообороны? — колокол украл эту мысль, и собеседницы прождали минуты три, пока снова стало возможно говорить. — Итак, — веско, как удар того же колокола, сказала в образовавшейся тишине охранница, — за дело берется Мама Берг! Эди поедет в больницу. Когда мы идем?