Санаторий Солнечный Рог

      Встреча с Берг наполнила Софию небывалой уверенностью. Да, Герьет Берг — «мама Берг» — свое слово держала, а ее близкая дружба и даже названное родство с Этьенди могло стать воистину невиданным козырем в непростых переговорах с ним. Какое необычайное везение! Заботы Софии как рукой сняло; всю смену она порхала как на крыльях, так что Дарьян даже спросила, не влюбилась ли она? Нет, отвечала София походя, ведь будь это так, она точно была бы мрачнее тучи! Овладевший девушкой душевный подъем был полной противоположностью тем терзаниям, которые непременно вызывала в ней любая крепкая привязанность. Настолько велико было парадоксальное, наступившее вопреки всем доводам разума облегчение, что, забыв о еде, молодая медсестра на перерыве позвонила в ближайшую глазную клинику и убедилась: да, сетчатку берут без очереди, да, везите как только, так сразу! Оставалось лишь уговорить самого пациента, но тут София в своем успехе больше не сомневалась. Можно было бы даже сказать, что поддержка Берг оказала на Софию поистине целительное действие — ведь сколь многого стоит почувствовать рядом личность настолько же, или много более сильную и самоотверженную, чем вы сами!       Если бы не одна беда. Освобожденный от бесконечных тревог за упрямца-садовника, софиин мозг однако же ночью не пожелал успокаиваться и так и искал, во что бы вцепиться. Такие безобидные по своей сути, прямые слова Берг стали палкой о двух концах. Времени до утра было предостаточно, сон все не шел, а слова непутевых охранниц гулкими бильярдными шарами перекатывались у бедной Софии в голове. Ревновать Мария, значит, будет! Если что? Если Берг надумала бы с ней, Софией, «фамильярничать»? Что же, значит, Берг и Мария друг друга любят? А коли так, то что же тогда могла подумать о ней с Эллен охранница, какого рода любовь имела в виду, и нет ли в ее догадке доли правды? (Где-то на этой мысли мозг окончательно ломался и додумывать ничего не желал.) «Нет, это дружба, » — твердила себе София, — «дружба!»       К слову говоря: наша София, как и многие постоянные обитательницы фандомов, к ЛГБТ+ относилась весьма дружелюбно и с удовольствием читала про них. Оттого и встреча с Имбирем хоть и вызвала у нее минутный испуг, но испуг радостный; и догадки касаемо двух уважаемых ею начальниц смущали ее не своей сутью — ведь обе женщины, кажется, были счастливы вместе, а не это ли важно? — но тем, что знание это было слишком уж личным для столь недавнего с ними знакомства. И только к себе София никак не могла — не хотела — найти ни доверия, ни хоть каплю симпатии. «Ведь я влюблялась и в мужчин,» — повторяла она себе раз за разом, — «я, может, и сейчас влюблена хоть в того же Луи!» (Другого свободного мужчины в ее новом ближайшем окружении попросту не было.) Да ведь и сердце Эллен принадлежит Этьенди, глупому, упрямому Кроту-землекопу! Но… по праву ли, и целиком ли? Хотя какая разница! Ну что может ей предложить София, ни кола ни двора, ни квартиры, голь перекатная — со всегдашней своей основательностью думала медсестра, — к тому же девушка! Ведь Эллен верующая: разве не запрещено тогда любить ее, разве не пропадет она с глаз тотчас, как только сорвутся с губ Софии слова признания? Можно ли так оскорбить ее доверие, чистую, почти детскую душу? Но что тогда с их игрой, со всеми недосказанными намеками, неужели Эллен по наивности принимала их за дружбу? Ведь и сама София обманулась, и только Берг открыла глаза ей на то, что видели, наверное, все вокруг. Что с той песней, что пели для них Анди и Луи? «Я твое крыло…» «Я твое крыло, ты моя любовь, и я К звездам вознесу тебя тотчас! Я твое крыло; в небе, без сомнения, Все мечты исполнятся для нас. Все, чего желаешь ты, говори, прошу!»       Время тянулось патокой; цифры на телефонных часах едва перевалили за полночь, и в открытое окно плыла теплая, благоуханная темнота. Одиночество вдруг охватило Софию: чувство бескрайнего пространства, космоса, в котором она была словно точка, меньше песчинки, отделенная от безжалостной пустоты только жалкой скорлупкой скафандра — измученного тоской и заботами последних трех дней разума. Эллен! Былинка! Луи? Кто-нибудь, SOS, save our souls! Чувства сгущались эластичными жгутами, почти материальные, бушевали красными сполохами с оборотной стороны век, мрачными картинами, так не вязавшимися с идиллической пасторалью Санатория… Стихи, которые София много раз искала в себе впопыхах и не находила, вдруг лавиной обрушились на нее; свесившись кое-как с кровати, она подхватила телефон: строки сами находили путь на несуществующий лист редактора. «Удержать ли неохотного? Но любовь — чего же боле! Для пернатого животного Слаще не найти неволи. Не связала крылья вольные Ни кольцом и ни цепями Королева сердобольная! Заковала птицу-пламя, Заковала птицу верную Крепче крепкого металла Дружба чистая, безмерная С тою, с кем она — летала!»       Сорванную плотину — не починить. Вот они, благодатные края по ту сторону экватора! Сочный, зеленый луг на берегу просторного пруда, где средь высокого камыша, как на ходулях, шагают белоснежные аисты; зернистые стены старого дворца и высокие своды лотосовых листьев — будто собор или капелла. Встреча, новая встреча посреди водной глади: Ласточке по прежнему страшно холодное дыхание воды, но страшнее оно жестоким гвардейцам принца Корнелия, котам. Они повсюду теперь! Шаг за шагом они выжимали ласточек с их законного гнездовья, шорох их лап денно и нощно раздавался в каменных переходах дворца; никакие совместные усилия птиц не могли сравниться с их разъединенной, безжалостной мощью. Последняя надежда ласточек — большие и белые, как самолеты, аисты — не послушали своего меньшего братца, не захотели помочь его подругам: незачем, рассудили они, вмешиваться в чужую войну! Зря доказывала им Ласточка, что вместе с комарами закончатся и лягушки, и тогда, может, эльфы узрят угрозу и в них, аистах; что, связавшись один раз с хищниками, могут связаться и с бóльшими — змеями, крокодилами! Но аисты лишь молчали, а Корнелий и когтистая свита его творили все, что хотели. И вот они преуспели, и не раздается больше над лугом веселое «кви-вить!», ни теперь, ни следующим летом; и жужжит нетронутая мошка, а на самой середине пруда, под сенью лотосов, последняя Ласточка вновь прощается со своей любимой подругой. Ласточка проиграла войну. — Будешь ходить в упряжке, Ласточка?       Вновь изменилась Дюймовочка — нет, Майя! Хрупкая, строгая в ее платье из нежных лепестков лилии, в ее тончайшей короне из лоз… все так же печально опущены белые крылышки капустницы, но в этот раз никто не вкладывает ей в уста свои слова: Майя — королева, и горечь в ее голосе — горечь не поражения, но сострадания к побежденной. — Никто не просил тебя бороться — просто уйти. Ты все еще можешь уйти, Ласточка.       В руках эльфийки — упряжь; не та пустяковая, в какую наряжают ездовых шмелей да стрекоз Их Высочеств, а прочная, витая, без цветов и кистей: такая не то что вес эльфийки-наездницы выдержит, а привяжи кто Ласточку к ветке, самой не выбраться! Знак не дружбы — рабства, полного, добровольного; теперь и впредь, и следующим летом, и после того… Из всей стаи только ей будет позволено вернуться на цветочный луг, но как! И Ласточка завороженно молчит, и смотрит, как шесть худеньких ручек перебирают упряжь — тяжелую, как ее Дюймовочка только подняла! Ее, Ласточки, упряжь, стоит лишь разинуть пересохший клюв и выкрикнуть в сумерки лотосового храма свое «да». Будешь ходить в упряжке, Ласточка?! Да, буду, без упряжки тебя возила, вывезу и в ремнях! Буду третьим колесом к вашей карете, чудищем на цепи, посмешищем котов и Корнелия — не соперницей ему, тварью немой буду, только с тобою рядом! Хоть намордник надень — привяжи, заколдуй, заворожи, все стерплю! — Может ли вольная птица, — задумчиво шепчет королева, — гордая… — Могу, — вцепившись коготками в скользкий камень, почти беззвучно кивает Ласточка, — могу!       Это не было больше размеренным, легким повествованием Эллен, мудреным говорком Анди, нарочно бандитскими ухватками Имбиря, комичной бравадой Луи. Сорвавшись не в то время, не в тот стиль, наплевав на неписанные правила игры, София строчила за всех как попало, вкривь и вкось, все, что шло в голову — приличное, неприличное и то, что только казалось ей неприличным. Близилось утро, невыспанные глаза слезились от яркого экрана, на котором современность и сказка, реальность и темный магический ритуал мешались воедино — люди, звери, птицы, а может, все сразу? Таково было смятение, в которое повергло Софию внезапное осознание своих чувств, их силы и смысла; такова была кульминация игровой лихорадки, после которой не было больше толка в самой игре — только долгий и горький, как утренний кофе, откат, да жестокая, слишком резкая в лучах едва забрезжившего рассвета реальность. Все, что мечтала видеть София глазами Ласточки, было, прошло, прояснилось и раскололось на тысячу зеркальных осколков, из которых никогда не сложить слово «вечность». — Могу, — шептала София, размазывая кулаками вчерашние прекрасные стрелки, и слезы черными дорожками туши сползали по бледным после бессонной ночи щекам. — Молча служить могу, помогать, жениха твоего терпеть, молчать могу! Только не прогоняй… Чёрт, была же пятница*, лучше бы я вчера напилась!       Как и бывает в минуты величайшего душевного страдания, с первыми лучами солнца к молодой медсестре пришла пугающая, почти провидческая ясность. Перед ее вперенным в голую стену взором проходили будущие грубые попытки Берг ее «воспитывать» — ради твоего же блага! — которые, конечно, надлежало пресекать на корню; белые и тусклые, как низкое зимнее небо в Германии, дни в ожидании друзей-соавторов — которые, конечно, не напишут; неразлучные Эллен с Этьенди, как Лакшми и Вишну в своем закрытом мире — нет, как Адам и Ева в райском саду, сравнение, от которого Софии становилось только хуже. Терпи, терпи! Она и так слишком подробно представляла себе слащаво-традиционные будни этой парочки, представляла — и бессильно злилась. Вот сейчас они, наверное, готовились бы пойти по своему обыкновению в церковь… Но в этот раз не стали — об этом София знала наверняка: Анди со свойственной ему ловкостью подкинул садовнику мысль отдохнуть разок и встретиться дома, втроем. Ведь зачем идти в церковь уставшим и, намекнул он осторожно, приболевшим, если церковь сама придет к тебе? Пусть и в лице одного мальчишки? Молиться, разбирать пассажи из Библии да псалмы петь они смогут и сами. «Ибо, где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди них»**, сходу процитировал Этьенди — и, подумав еще, согласился. Первый шаг навстречу был сделан, только утвердив Софию в ее уверенности: все будет именно как увиделось ей. Борьба против настойчивых суждений Берг, пока той не наскучит; против себя, пока не угаснут бушующие чувства; против Этьенди — ведь Эллен после таких сюрпризов со здоровьем утроит свое внимание к нему, и технически будет права — но счастлива ли? О, какая досада!       Солнце стояло высоко в небе, раннее и по-летнему яркое. За тонкой стеной слева чей-то будильник, нарастая, дребезжал давно забытый хит; в стену справа настойчиво стучали, намекая будильник этот заткнуть. Звуки ножом резали по и так напряженным нервам. Не надев ни сандалий, ни верхней рубашки, молодая медсестра как была кубарем скатилась по лестнице и вылетела в мокрую насквозь от росы траву — босая, с размазанной по щекам тушью и все еще в растрепанных «ласточкиных» серьгах. Влекомая внезапным порывом, она зачерпнула ледяную влагу руками и умылась, как умываются звери и птицы, постыженная своим безумием и покорная, как библейский царь Навуходоносор***: не верующая, но верная, она даже в мыслях боялась оскорбить своими чувствами чужую веру, чужую любовь — в особенности той, кого любила она сама, — и стыдилась того невысказанного, что теперь мертвым грузом лежало в ее телефоне, этого плода слез и бессонницы, безмолвных рыданий души. В негодовании София отбросила от себя все соперничество, всю ревность и недоверие, и смотрела в лицо предстоящему дню совершенно измотанная, но не побежденная. В субботу, четвертого июня две тысячи шестнадцатого года, София Аманда Вегнер, Ласточка, вопреки принятым правилам завершила игру; в совершенном одиночестве она проиграла войну в мире игрушечном, чтобы победить в реальном, и приняла на себя упряжку безмолвного рыцарского служения. Все, что было между Эллен и ней, прошло; чего не было, тоже. Она стояла, ощущая подошвами ног коротко стриженную траву газона, в мятых джинсах и топе, и со свежим утренним ветром полной грудью вдыхала очередное новое начало. Едва проснувшиеся сестры плелись мимо, не замечая ее…       Наконец и в кармане Софии телефон разразился бесполезными звуками будильника. Развернувшись, она невозмутимо прошагала вверх по лестнице и принялась уже всерьез приводить лицо в порядок. Не впервой! Пускай уходят в небытие несбывшаяся любовь, фантомное зверьё. В ботаническом саду Софию ждала нелегкая встреча — и реальные, живые союзники.