Санаторий Солнечный Рог

      У ворот ботанического сада Софию ждала Берг. И хорошо, что так: страшась ее прямолинейных суждений, девушка однако же и не думала винить за свои душевные терзания кого-либо, кроме себя самой. Не виноваты были ни Эллен с Этьенди, ни честная охранница. Что на зеркало пенять, если рожа крива? София ведь и раньше влюблялась исключительно неудачно, а теперь угораздило так угораздило — невовремя, не в ту, — вот и плачь себе в подушку, кусай локти, но никого другого в свою беду не тяни! Поэтому, увидев Берг, молодая медсестра даже обрадовалась — опора надежная, словно каменная стена сада, неколебимый монолит, — и растрогалась окончательно, когда охранница, оценив ее безнадежно заплаканное подо всем гримом лицо, сняла и протянула ей свои солнечные очки. На ней снова — все еще? — была вчерашняя майка с орлами, будто и она не спала ночь. Но разве могла так волноваться гранитная скала? «Будьте верны, храбрые сердцем!» Не глядя в глаза Берг, София благодарно кивнула и, расправив плечи, шагнула в ворота.       Ботанический сад, как упоминала я ранее, был радостью и гордостью всего Санатория; туристы и пациенты с радостью посещали его тенистые дорожки, разглядывали старые мозаики, дразнили толстых бело-золотых карпов, что каждый раз поднимались из глубины пруда в тщетной надежде на корм. Даже экскурсоводка Шерон, как свои пять пальцев знавшая весь город и Санаторий, в рекламном видео сделала ботанический сад как бы его визитной карточкой, уделив ему необыкновенно много внимания. София, однако, ступив на его тщательно вычищенные дорожки, почти физически почувствовала нарастающую тревогу. Это было место чуждое, полное враждебной ей силы; здесь, более чем где угодно еще, ее соперник знал и контролировал каждый куст и каждый камень, и София несколько раз невольно прижимала локти и пригибалась, уклоняясь от касающихся ее листьев и лоз. Солнце пригревало не на шутку — прошли еще пара часов с того момента, как София приняла свой горький обет и впряглась в невидимые ремни послушания, — тихо похрустывал щебень под тонкими подошвами бисерных сандалий. Берг удивительно тихо для такой крупной женщины следовала за Софией.       Странности шли сплошной чередой. Для Софии с самого начала было ясно: заведующий ботаническим садом живет нигде иначе, как в этом самом саду; и все же странно, почти сюрреально было видеть за парником и рабочей пристройкой чуть вычурный, но явно жилой дом. Дорожку до самого крыльца обрамляли высокие шпалеры винограда, чьи молодые листья, покачиваясь на ветру, словно тянулись к лицу медсестры — пытались попробовать ее на вкус? Анди был уже в доме, был там и Сэм — София слышала их голоса сквозь откинутое окно; дверь тоже была приоткрыта в ожидании последних гостей, в щели наспех зажат походный ботинок Эллен. Чуть замешкавшись в тесной прихожей, медсестра стряхнула сандалии, босой ногой попыталась загнать их под гардероб — и присвистнула. В этом доме у всего и правда было свое место: вот и гири с гантелями убраны так, чтобы, проходя мимо, не запинаться об них. Не удержавшись, София попробовала поднять один снаряд и досадливо крякнула: при всей богатырской силе ей едва удалось оторвать его от пола. Позади Берг печально вздохнула и, походя отодвинув покрасневшую девушку плечом, одним рывком подняла злополучную гирю к потолку; на лице ее при этом не отобразилось особого усилия. Несколько секунд они молча смотрели в глаза друг другу, будто говорили без слов, затем Берг плавно опустила гирю на место и, не снимая подкованные рабочие ботинки, нарочно тяжело прошагала в комнату. Не случайно: услышав ее шаги, сидевший за столом поднял голову и повернулся, глядя почти точно на вошедших женщин. — Берг? — Да. Здравствуй, Эди.       София в первый раз видела Эди — Этьенди — вблизи. В этот день на нем были выходной костюм и белая рубашка, не иначе как по случаю субботы, с бабочкой и жилеткой; пиджак висел на спинке стула. Медсестра смотрела — и понимала, что боится, и втайне радовалась, что ее часть работы почти сделана; что она со спокойной совестью может отступить на второй план, спрятаться за могучей спиной Берг. Той Этьенди был рó‎вней: воспитанник и подобие ее, он был если не выше, чем показалось Софии издалека, а вровень с ней и Берг, то несомненно сильнее и шире в плечах и чуть сутул; лицо с тяжелой челюстью и высоким лбом мыслителя угрюмо смотрело из-за старомодной рамки очков; когда он повернулся, видно было, как ходят под тканью рубашки мышцы. Ведомая медицинским инстинктом, София встретилась с ним глазами, пытаясь издалека разглядеть невесть какие симптомы — и, вздрогнув, уставилась на свои босые ноги. Сколько бы слепых не видела она раньше — ввалившиеся, атрофированные глазные яблоки, страшные бельма, — но то были беспомощные пациенты! Взгляд Этьенди, всегда чуть расфокусированный, чуть мимо, но холодный и гордый, пугал ее. Эти глаза, поняла она — мутно-зеленые радужки садовника, ледяные глаза Берг — словно глаза древних ящеров, охраняющих это странное место; сила их за тонким слоем цивилизации куда более дикая и звериная, чем все, прежде знакомое Софии. — И…так, — невозмутимо вмешался Сэм, видимо, продолжая прерванный вошедшими женщинами разговор. — З-за машиной вопрос не, не встанет. — Откуда? — поднял голову Анди. — «Sprinter» сестры, — привычно кратко отвечал Сэм, — Шерон в-выбила дальнюю экскурсию на сегодня — начальство пропустило — места забронированы. — Так это же замечательно! Никаких чужих такси, никаких поездов!       Оба говорили так, словно Этьенди уже согласился — не с ним, а между собой, мимо него, словно сговорившись заранее; Эллен сидела молча, бледная не то сама по себе, не то от косметики, и синие глаза ее светились отчаянной надеждой. — Садитесь, — кивнул женщинам Этьенди и машинально потер глаза под очками. — Вернемся к нашему уроку. Мы остановились на, — он на секунду замолчал, подняв глаза куда-то к потолку, — псалме первом, стихе третьем; впрочем, далеко в обсуждении не ушли. Анди, будь добр, прочитай нам с первого по третий включительно.       Перед мальчиком лежала Библия в кожаной обложке, со вдоль и поперек исчерканным разноцветными пометками текстом. Такая же была в руках у Эллен, но та и не глядела в нее, только нервно перебирала страницы. — «Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых и не стоит на пути грешных и не сидит в собрании развратителей», — прочел Анди, — «но в законе Господа воля его, и о законе Его размышляет он день и ночь! И будет он как дерево, посаженное при потоках вод, которое приносит плод свой во время свое, и лист которого не вянет; и во всем, что он ни делает, успеет.»       София вопросительно взглянула на Эллен: эмоциональное напряжение спало, мысли после бессонной ночи ворочались отвратительно медленно, и медсестра готова была без сопротивления выслушивать буквально что угодно — tabula rasa, чистый лист, как и гласила ее серая, случайно подвернувшаяся снова футболка. Садовница еле заметно кивнула; Сэм любопытно заглядывал ей через плечо, пытаясь еще раз прочесть на полузакрытых страницах незнакомый ему текст. И только Берг и не думала двигаться, даже слегка расставила ноги, словно в шторм на палубе корабля. — Садитесь, — еще раз повторил Этьенди, будто спиной мог ощущать ее присутствие; на самом же деле подкованные ботинки выдали бы ему любой шаг охранницы. — Ничего, что вы опоздали. Эллен пригласила… много гостей, я не ожидал, что ты придешь. — Кажется, ты что-то неверно понял, — проворчала Берг. — Я сколько раз говорила, что меня в твою секту не затащишь? Что за фокусы? — она повернулась к смущенно мнущейся за спиной у нее Софии. — Нет, это ты что-то не так поняла, — в голосе Этьенди, тихом и мягком, когда он обращался к младшим, снова послышались глухие нотки. — Мы ведем субботний урок. Если ты пришла не на него, то зачем?       Эллен скорчила ужасную рожу; София, повинуясь ее порыву, как могла незаметно ткнула Берг локтем, но с таким же успехом могла бы подавать знаки бронированному танку. Бессонная ночь перед переговорами — худшее, что можно было выдумать, — и положение наставницы убили в охраннице последнюю каплю такта. — Я вкруг да около ходить не привыкла, — заявила Берг, — мое дело — чтобы ты был жив и здоров, а с башкой у тебя, видать, не заладилось! На кой мне твоя книжка? Я про глаза твои говорить пришла. Ты чего здесь сидишь, болван! — Я никуда не поеду. — Машину сообразили, — кипятилась Берг, — и клинику… — Предупредили, — с жаром кивнула София, — берут! — Я никуда не поеду! — воскликнул Этьенди и вскочил, затравленно водя головой. — Никуда не поеду отсюда, слышите! Вы, вы — Анди, Эллен — вы нарочно, снова? Вы все сговорились… О, я понимаю!       Вдруг отшвырнув стул, он бросился к выходу — Берг отступила, пропуская его — и исчез, хлопнув дверью. Эллен молча сунула свою Библию Сэму и ринулась следом. Техник раскрыл рот от изумления: таких эмоций от Этьенди он в жизни не видел и, увидев, не мог найти и так застревавшие в его бедной голове слова. — Аййй, — выдохнул Анди и, хлопнув себя по лбу, хотел откинуться на стуле, на котором все время раскачивался, но не рассчитал и с грохотом опрокинулся на пол. — Ай.       Походный ботинок так и остался лежать посреди коридора: обуваться было некогда. Сорвав с ног носки, Эллен босиком вылетела на уже прогретое солнцем крыльцо. Насколько хватало глаз — никого; в своем саду Этьенди мог за считанные секунды словно раствориться в воздухе, и никому, даже Эллен, в такие моменты не удавалось найти его. «Но не теперь,» — отчаянно подумала она, — «пожалуйста! Не теперь!» Виноградные лозы на шпалерах тихо шевелились на ветру, молодая листва еще не полностью скрывала дорожку, стоящую на ней скамейку — и белые рукава субботней рубашки. Садовник не думал прятаться всерьез: он вообще, пожалуй, не думал, а бежал из дома, ведомый инстинктом, не в силах больше выдерживать назойливые уговоры. Он сидел на скамейке, уткнувшись лицом в руки, полностью поглощенный своим горем; очки на шнурке бессмысленно висели у него на груди. — Этьенди… — Не зови меня так, — глухо отозвался он и сгорбился еще больше, так что швы на парадной жилетке натянулись. — Эди? — Эллен осторожно протянула руку и тут же отдернула. — Не трогай меня! — Что такое? — Я устал, устал от этой лжи, я… никуда не поеду! — он выпрямился, и слезы катились из его гневно сверкающих глаз. — Устал от вашего — твоего — нашего вранья! Какие мы после этого христиане? Зачем я притворяюсь? О, зачем, зачем я вообще позволил тебе приехать? Повелся, как последний дурак… — Эди! — Зачем ты притащила всех этих людей? Думала, перед ними я не посмею спорить с тобой? Что снова перехитришь меня?! — Нет, нет, — в отчаянии воскликнула Эллен. — Я просто хочу, чтобы ты выслушал их! София — медичка, она лучше меня объяснила бы… — Слышать не желаю твою Софию! София тут, София там! — Я просто хочу, чтобы ты был здоров! — Но я не буду здоров, — с расстановкой, будто констатируя простой факт, сказал садовник. — Я никогда не был. И я всегда чувствовал себя обманщиком, весь этот год, что мы знакомы. Ну что тебе делать со мной, слепым? Я будто использовал тебя. Все, что я построил здесь, вокруг себя, мой собственный мир. А ты и жизни толком не видела в своей гимназии, думал я, хотя тебе и двадцать лет! А как узнал… — он застонал от досады, обеими ладонями ероша короткие вихры. — Это ты весь этот год обманывала меня! Зачем я повелся, зачем я пустил тебя сюда! Какие тебе двадцать! Ведь я же твои бумаги собственными руками читал, зачем?! Что ты родителям наплела, что они тебя отпустили жить у меня? Зачем я сразу не пресек твое вранье, пока ты не ввела в заблуждение всю церковь, и ради чего? Почему до сих пор не признался им? За грехи, для научения Бог допустил мне болезнь, и пусть! Слышишь? Я знал, что раньше или позже ослепну, я справлюсь, а ты… уходи! — Эди, — тихо проронила Эллен, выжидающе глядя на него; но нет, он выговорился и молчал, упрямо сжав челюсти. — Ты прав, я врала, но только потому, что боялась злых языков. Да, мне нет восемнадцати — будет через полторы недели, но разве это помеха любви? И разве ты за этот месяц хоть что-нибудь сделал со мной сверх того, что позволено братьям и сестрам по вере? — А сделал бы, и как мне потом себя уважать, как с молодежью уроки вести?! В конце концов, твои родители могли подать заявление в полицию. И ладно бы мирской закон, но перед Богом, — он тихо взвыл от ужаса. — Всю жизнь нам теперь лгать! Как мы на свадьбе о встрече своей рассказывать будем? А будущим детям? Что мать их была сама почти ребенок, и через ложь бежала ко мне из семьи? Я не вынесу бó‎льшего вранья, — он шумно вздохнул и закрыл глаза, словно пытаясь еще больше отгородиться от мира. — О, как это все некрасиво! Пусть это будет моя ошибка. Уходи, уходи, пока можешь!       Эллен сидела, судорожно сжав руки в замок: в напряженных ситуациях они вечно творили что-то свое, не связанное с головой, вытягивали пряди из кос, шнурки из ворота блузки, отковыривали только зажившие царапины. Может, она и была ребенок, но ребенок странный, и всегда чувствовала себя старше своих одноклассников. Может, сказывались годы чужих жизней, прожитых ею в книгах и фильмах, опыт людей куда старше, мудрее; может, игры, которые она водила больше половины жизни — наугад, интуитивно, с детьми во дворе, позже — в сети, и доселе всегда успешно: «Дюймовочка» была первым ее срывом. Да, в напряженных ситуациях Эллен теряла контроль над руками, но мозг ее работал четко, как у военного стратега. Заливаясь слезами, она через Софию спровоцировала настоящую психическую атаку; дрожа как осиновый лист, она, словно живой компьютер, не хуже самого Этьенди перебирала тысячи вариантов одновременно, искала лучший возможный подход. — Написано: «Кто согрешил, он или родители его, что родился слепым?» — ровным голосом сказала Эллен. — «Иисус отвечал: не согрешил ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нем явились дела Божии», — машинально продолжил Этьенди, — Евангелие Иоанна, девятая глава*. — Так отчего ты так клеймишь себя, причем тут наши грехи? Почему не дашь Богу явить дела свои через врачей? — «Если же не будешь слушать гласа Господа Бога твоего и не будешь стараться исполнять все заповеди Его и постановления Его, которые я заповедую тебе сегодня, то придут на тебя все проклятия сии и постигнут тебя», — возразил садовник, — «поразит тебя Господь сумасшествием, слепотою и оцепенением сердца. И ты будешь ощупью ходить в полдень, как слепой ощупью ходит впотьмах, и не будешь иметь успеха в путях твоих, и будут теснить и обижать тебя всякий день, и никто не защитит тебя. С женою обручишься, и другой будет спать с нею; дом построишь, и не будешь жить в нем; виноградник насадишь, и не будешь пользоваться им.»** Я боюсь, Эллен! — Но кого, Бога? — Жизни без Бога. — «Признавайтесь друг пред другом в проступках и молитесь друг за друга, чтобы исцелиться: много может усиленная молитва праведного***»! — Эллен от волнения вцепилась ногтями в собственную руку, не замечая физической боли. — Моя ложь раскрылась бы раньше или позже, и я готова признаться перед церковью во всем, Эди! Праведного же Бог исцелит. О, — вдруг воскликнула она, — как можем мы настолько хорошо знать Слово, но не суметь исполнить его? — Цитата против цитаты, Эллен. — Цитата против цитаты. — Что… у них происходит? — отлипнув наконец ухом от окна, пробормотал Сэм. — «Поединок на мечах», — пожал плечами Анди, — потому что тренировочным боем это не назовешь****. — На мечах? — подняла бровь София. — «Ибо слово Божие живо и действенно и острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души и духа, суставов и мозгов, и судит помышления и намерения сердечные*****.» — А мы, значит, пришли с пустыми руками на полигон, — хмыкнула Берг; поторопившись вначале, после вспышки Этьенди она призадумалась и стояла все там же, посреди большой комнаты, со скрещенными на груди руками и невозмутимостью бывалого часового. — Надо было, что ли, хоть пару этих его библейских курсов прослушать, чтобы знать, с чем имеем дело! — Надо, — фыркнул Анди, явно недовольный, что прекрасный план его взлетел на воздух. — Поздно спохватились! — А теперь? — нахмурилась София. — Молчать и забыть все, что сюда долетело, — неожиданно жестко рыкнула Берг. — Чай, не нам орали! — Молчать и быть осторожны, — кивнул Сэм. — Так ра-разозлить Этьенди… Долго надо стараться. Но мы смогли. — Теперь если Эллен не убедит его, то никто не убедит. Звездец, — констатировала Берг и так же основательно, как стояла, уселась верхом на поднятый ею с пола стул. — Верьте мне, я такая же. И ты, — она вдруг оскалилась на Софию, которая, потихоньку зеленея лицом, только что по стеночке не сползала. — Ослы мы упрямые и помощи не примем, пока не сломается, где тонко! Мало, что без подготовки пришли, так и не спавши! Хороши! Эди в клинику гоним, а сами… Головы дома забыли. Чтобы как здесь управимся, к врачу шагом марш! Усекла? — Такое не лечат, — пробормотала София и все-таки сползла на корточки, совсем как в первый свой день работы. — А что дальше делать и как, спросим у местного персонала, — Берг деловито повернулась к Анди. — Вещай, духовных войск рядовой! — Молиться, — кивнул мальчик, — если готовы всерьез попробовать. — А мы готовы? — подняла голову София. — Берг, разве ты не говорила, что тебя в секту… — Мне эдькины глаза важнее, — отрезала охранница. — Я в Бога-то верю, ну, что он есть где-то там, — она ткнула толстым пальцем в сторону люстры. — Станет он конечно слушать меня, греховодницу, но попробовать можно — чай, от меня не отвалится! — Боюсь, — признавался тем временем Эди, осторожно держа тонкие руки Эллен в своих широких, как лопаты, ладонях, — боюсь! И чего на тебя раскричался, ведь это я виноват, это все я! Как встретил тебя тогда, на конгрессе, так и пропал, хоть веревки вей! — Нет, это ведь я первая подошла, — каялась Эллен, — вижу, ты на галерке со звукотехникой сидишь, серьезный такой, красивый! — А я в консоль-то вцепился и только дрожал, — горько смеялся Эди. — Зал огромный, толпа, как меня ребята вообще на конгресс выманили! Боюсь, Элечка, страшно боюсь, из этих стен уже почти пятнадцать лет, кроме как в церковь, не выходил! Мне покупки бедняга Сэм таскает, потом Анди с каким-то приятелем запряглись, курьеры пошли, а я тут сижу… Боюсь ужасно ехать в больницу, и боюсь ослепнуть совсем, но и операции боюсь, и чужого города! Как я там один буду? — Так я с тобой поеду! — Да зачем?! — Люблю тебя, дурака! Что, если и правда из-за меня все вышло с твоими глазами? Извела тебя, еще и жаловалась — придира, мол, скандальный! И зачем только врала, чего стыдилась? У меня одноклассница замуж вышла в шестнадцать! Родители мне доверяют и никогда бы вмешиваться не стали, церковь тем более, а я как начала врать, ой… Может, и правда Бог ради научения допустил, да не тебе, а нам обоим! А как мы разобрались, покаялись, он и исцелит. — Помолиться надо, — постановил Эди, — всем, кто в наше дело теперь замешан. Согласятся — поеду.       И — не зная еще, что гости пришли к тому же соглашению, — босые, заплаканные, но примиренные и почти счастливые, они под руку отправились обратно в дом.