Санаторий Солнечный Рог

      Остаток субботы София помнила, как в тумане. Ни к какому врачу она, конечно же, не пошла, но, вернувшись из ботанического сада, во всей одежде бухнулась на кровать и часа три подряд во сне видела Лару Цакирис, психологиню. Впрочем, сумбурные сны в последнее время зачастили; София связывала их с игрой и особого значения им не придавала. Кое-как продрав глаза, она исправно пошла на работу и остаток дня выполняла задачи, пригодные скорее для практикантки, потому что связываться с медикаментами в таком состоянии просто боялась. Девятиместный «Спринтер» отчалил прямо под окнами станции, увозя вместе с экскурсией и злополучную парочку садоводов; знавшая каждый угол и ракурс Шерон еще взглянула вверх и помахала рукой из открытого окна машины, но София не махала в ответ, и даже виду не подала, что заметила их. На душе у нее поселилась бесконечная горечь. Хорошо! Хорошо, что попрощалась она с Дюймовочкой заранее! В жизни все было так ужасающе просто и глупо, куда глупее, чем в их игре. Прекрасная цветочная девочка на поверку вышла глупой малолетней святошей, к тому же завравшейся сверх любой меры — и ради чего! Совершенно без повода. И если странноватый, зацикленный на своем саде Этьенди мог еще не знать некоторых правовых нюансов — не читал за ненадобностью статей, не гулял с девочками, ведь в школе его, по словам той же Берг, страшно дразнили! — и бояться закона, то для Эллен София никаких оправданий не находила. Глупо, жестоко и глупо! Теперь, увидев садовника вблизи, слышав отрывки его слов — да что там, молитву! — и к тому же таким странным образом поспособствовав его лечению, молодая медсестра симпатизировала ему чуть не больше, чем новой своей подруге. Да, возможно, в глазах Софии теперь только он и спасал репутацию церкви. Питаемые глубоким одиночеством гордость и раздражительность ей были знакомы не понаслышке и потому понятны, а проглядывающие несмотря ни на что мягкость и отходчивость Этьенди даже приятно удивили. К тому же, — думала медсестра, — с ним приключилась одна из самых страшных, пожалуй, болезней, слепота! Случись такое с ней, и как она бы на стенку лезла?       Неделя шла своим чередом; София работала легко, словно с плеч ее гора свалилась, и лишь изредка думала: как там Этьенди? Эллен же с Анди ей и видеть не хотелось. Хитрецы, даром что зовут себя верующими, и как их держит земля! Заплели, завертели, запутали! Луи снова, как мог, утешал Софию, но встретиться наяву им никак не удавалось — работа да процедуры мешали, — а игра как встала, так и стояла на мертвой точке. Только раз они пересеклись, и где — в бассейне! Поздним вечером его открывали для живущего на территории персонала, а София под свою ключ-карту впустила туда и Луи. Встреча вышла неловкая, неуклюжая, неопределенная: Луи где-то наловчился, а может и раньше умел плавать с моноластом и пестрым русалом рассекал по бассейну, а София смотрела и все старалась не видеть многочисленных шрамов, которые, помнится, сама перевязывала, когда бесшабашный «француз» еще был ей лишь пациентом. Кем он ей стал, медсестра сказать не могла и не хотела: «не-пациентом», и довольно с него!       Разбираться в своих чувствах София позже вовсе зареклась: если не после двух вечеров, проплаканных ею в компании плохих фанфиков по корейцам и ванночки мороженого, то уж точно, когда в пятницу утром ей вдруг пришло сообщение с приглашением от вернувшейся, как оказалось, Эллен. Так София, глубоко удивленная собственной способностью к переменам, за считанную ночь загнала тлеющую обиду в самую глубь души и, нарядившись в единственную свою парадную рубашку, отправилась в церковь. Рубашку эту, широкую и расшитую пестрыми нитками, она купила у Сказительницы: придя на неделе в лавочку, София настолько долго и горько смотрела на полотно, где на цветке лотоса сидела, воздев к небу шесть светлых рук, индийская богиня Лакшми, что вызвала подозрения и у гигантского пса Родриго, и у хитрой его хозяйки, так что ради приличия пришлось хоть чем-то от них откупиться. И вот уже София, в языческих серьгах со звездой Астарты, бисерных восточных босоножках и рубашке с мифическими птицами неведомо какого народа сидела на галерке в церкви «Эннинген-1», чье название так удивило ее когда-то давно; церкви, так непохожей на готический собор ее родного города или помпезную, золоченую капеллу Святой Анны, светлой и чисто выбеленной, но скромной, без органа и даже кафедры. Прошел субботний урок, обычай уже частично знакомый Софии по сумбурным событиям прошлой недели; старейшина, которому, однако, было на вид не более сорока лет, объявил дни рождения и некоторые организационные вопросы; и наконец София очутилась там, на самом последнем ряду, смущенно скрываясь от радостной, нарядной общины, а за ораторским пультом, который заместо кафедры, Эллен радостно делилась с церковью слегка приукрашенной и зацензированной историей о том, как Бог (руками врачей и многих верных санаторийцев!) исцелил Эди и какую прекрасную помощницу дал им в лице, собственно, Софии. При этих словах все обернулись, следуя за взглядом Эллен, и все глаза уперлись в еще более смутившуюся медсестру. Отвернувшись, она заметила с краю того же заднего ряда большой микшерный пульт и прочую аппаратуру, вокруг которой вместе с двумя другими мальчиками хлопотал белобрысый Анди — преемники Этьенди в этом непростом, как восхищенно подумала София, деле. Фото самого Этьенди их усилиями наконец появилось на матерчатом экране проектора, вновь привлекая внимание прихожан вперед и прочь от Софии. Садовник лежал на кровати лицом вниз, почти потешно, если не знать серьезности диагноза, поддерживаемый специальными подушками так, что самого лица было не видно и можно было даже подумать, что Эллен сфотографировала его без спроса — если бы тот не был снова одет в субботний костюм и, наверняка улыбаясь в эти свои подушки, не показывал бы радостной общине большой палец вверх: мол, все в порядке! — И сколько теперь ему дома лежать? — удивился старейшина. — Две недели включительно, потом на осмотр*, — серьезно ответила Эллен. — Будет непросто, но мы справимся! Этот случай многому научил нас, и меня лично.       Еще бы! Юная садовница торжественно прижала руки к сердцу; на личике ее отразилась небывалая решительность. «Куда ты,» — отчаянно подумала София, подспудно чувствуя ее напряжение, — «что ты сейчас ляпнешь! Да в чем признаешься! Что снова будет со всеми нами!» — Я много грешила, — просто, без изворотов сказала Эллен, — играла чувствами друзей, лгала вам и себе, своим примером исказила образ Христа перед людьми. Но Бог милостив! Мне многое придется исправить и многому научиться, но начну я сейчас. Маттиас, — обратилась она к старейшине, — меня на следующей неделе здесь не будет, но ты все равно объяви мой день рождения. Восемнадцатый. — Бог вели́к! — выкрикнула сидевшая наверху, на балконе африканка. — Во все века! — англоязычной разноголосицей отозвались другие, все в наушниках — видно, даже в маленькой церкви для них давали синхронный перевод. — Во все века Бог велик! ** — Аминь, — спохватившись, закивали немецкие братья и сестры.       И, несмотря на нехороший осадок в душе Софии, та видела: радость и прославления их, хоть и сдержаны, но вполне искренны. Потом вышел старый, усатый проповедник; странные, нелицеприятные вещи говорил он, видимо, неприятные даже для церкви: рассказывал о пророке Осии, которому Бог велел жениться на проститутке — он и женился, а та все гуляла, приносила чужих детей в подоле, хоть и могла бы жить достойно! Так и Бог, — объяснял другой пророк, — подобрал невесть какую девочку с улицы, холил, лелеял, невестой своею назвал, а та как пошла гулять с язычниками! И невеста та — церковь. София удивленно повернулась к севшей рядом с ней Эллен: не подстроена ли и проповедь нарочно? Но девочку саму корежило так, что нарочно не сыграешь. «Как для меня, » — шепнула она в ответ. — Ну что, снова взялась за самодеятельность? — укоризненно спросила ее София, когда после псалмов и поспешных прощаний с адвентистами они наконец покинули город и с усилием крутили педали на санаторийском серпантине. Солнечный Рог возвышался над ними, чужой еще месяц назад, а теперь — дом родной. — Пошла без Эди секреты ваши раззванивать? — Нет, — выдохнула Эллен и щелкнула скоростью, переходя на более высокие обороты. — Все согласовано. Теперь все честно, особенно перед вами. — Как я могу тебе верить? Что ты снова не врешь? — стоило бы переключиться вслед за Эллен, но Софии сейчас больше всего хотелось кричать, швырнуть чем-нибудь об пол, и потому она через физическую боль продавливала высокую передачу, чтобы хоть как-то отвлечься от боли внутри. — Никак, — бесцветно отвечала садовница. — Да Эди и сам слышал меня, видела Анди со звукотехникой? У него телефон лежал со включенным аудиозвонком, качество не прекрасное, но лучше, чем ничего. — Так. Значит, мне и спрашивать всякое можно? — нахмурилась София. — Почему, например, он «Этьенди»? Как услышала по приезду, так до сих пор и не понимаю. — Да, тебе теперь можно, — задумчиво протянула Эллен, — я тоже многого до этой недели не знала. Не спрашивала, просто не задумывалась. Он Эди на самом деле, Эдуард Хайн***, а с прозвищем вышло глупо и больно: в школе другой парень выдумал себе французскую кличку и был дико, удивительно популярен, не то Леруа, не то как еще. А Эди тогда дразнили, вот он и придумал себе — «Этьен», это по-французски Стефан, который еще первомученик… Выдумка сработала против него, кличку коверкали и задразнили пуще, чем было, так, что, считай, никто настоящего имени и не помнит. Этьенди, садовник, вот и все, что люди видят. — Он оттого в саду своем заперся, как отшельник? — Выйдешь, говорит — шептаться, смеяться станут, мол, горе-француз с рязанской рожей, да еще слепой, как крот! — Эллен фыркнула, откинув сбившуюся вперед косу. — Считает себя трусом, а ведь он ужасно смелый! До девятого класса продержался в обычной школе, хотя глаза уже много лет как сдавали, читал и писал с лупой, а Брайлю загодя учился с репетитором. Имя дурацкое, исковерканное отстоял, из дразнилки сделал визитной карточкой. От родителей в пятнадцать лет ушел — точнее, не поехал с ними в столицу, дом отцовский снести не позволил. Сила! — Так это его дом? — изумилась медсестра.       Серпантины закончились, незаметно проплыли мимо римские руины с летающими над ними, чужими теперь для Софии ласточками, начался и закончился парк. Девушки остановились на велопарковке у Санатория, чья бетонная крыша скрывала их от жаркого полуденного солнца. Там их приветствовала Берг, видно, тоже свободная в этот погожий день; держа под мышкой мотоциклетный шлем и прислонившись к колонне, она невозмутимо созерцала безмолвный, бело-зеркальный фасад здания. — Ничего себе зверь, — присвистнула София, глядя на стоящий рядом с охранницей хромированный двухместный мотоцикл. — И вам добродня, девы, — весело буркнула Берг, — нечего смущаться! Вы-то уже покатались, а нам еще предстоит! Марию вот жду. — Угу. Так, говоришь, это Этьенди дом? — переспросила София, которая после событий недельной давности чувствовала со стороны Берг лишь искреннюю солидарность и смущаться ее вовсе не собиралась. — Да, — отвечала Эллен, — точнее, его родителей. Они много поколений жили здесь, на Солнечном Роге, ферма так и называлась — Haus Sonnenhorn! У деда его еще были куры, пара-тройка коров, потом тех продали, остались только фруктовые сады. Там, кажется, со стройкой Санатория были проблемы… Эди их тогда плохо понял, неопытный был, а теперь по газетам и не соберешь. — Верно, — бесцеремонно вмешалась Берг, но девушки и не думали возражать. — У старого Хайна был сад, а наследников не было: старший сын уехал в большой город и ферму видеть не желал, а младший когда еще выучится! Да старик Эди дураком считал, чуть не блаженным — что, мол, взять со слепого? — Прямо-таки старик? — подняла брови София. — А то! Пятьдесят шесть лет было ему, а на вид и того больше. Дохода с фермы все меньше, сил тоже, как еще почти десять лет до пенсии дом удержать? Все денег стоит. А тут у старшего сына в столице работа хорошая, внук-обалдуй растет, и та контора, что Санаторий строить затеяла, землю выкупить захотела… Старик решил уехать, а Эди встал поперек: езжайте, мол, без меня, мой дом и сад мой, мне здесь еще жизнь жить! Испугался большого города, решил один остаться в своем. Землю ту Санаторий все же купил, — тут Берг скривилась, видно, снова вспомнив упомянутые ей в разговоре с Софией строительные «беспорядки», — деньги старый Хайн почти все забрал. Рассорились они с сыном. А я… заболела тогда и помочь не могла, Эди полгода по чужим диванам скитался, у церковных своих ночевал. Как дом от сноса спасти, тоже не он выдумал — это бунтари до местной охраны памятников достучались, те пришли, плакетку повесили. Реставрация Санаторию в денежку влетела, ну да им того и надо было. А Эди парень простой и совестливый, не как эти! — охранница фыркнула и скрестила руки на груди. — Куда поселили, там и живет, выучился лучше некуда, других учит. У него, думаешь, одна дура такая? Полный сад неучей бегает, не хуже чем у меня предприятие! Мастер наш Эди! — Вот как! А что, — снова обернулась к Эллен София, — раз теперь мне все рассказывать разрешается, то тебе со мной и встречаться дальше можно?       Глупая надежда, почти погасшая, выплаканная, вновь угольком затеплилась в ее сердце. К тому же здесь была Берг, и, объяснившись при ней, можно было бы раз и навсегда избавиться от ее ненужных, пугающе точных догадок. — Ты в церкви сказала, что играла, — нажимая на слово «играла», сказала медсестра, — играла чувствами других! Чувствами Этьенди, стало быть… и моими. Сознаешь ли? — Сознаю, — почти беззвучно кивнула Эллен. — Ты читала достаточно романтических фанфиков, чтобы понять… — Что писала тебе не джен, — девочка травинкой клонилась к земле под весом собственной вины. — Прости! Пожалуйста, если можешь! Та проповедь сегодня… Неверная невеста, ведь это я! Столько лет я называю себя христианкой, а живу не по вере! Себе вру, собственные правила нарушаю. Мне нельзя было… Ведь Эди потому скандалил, что знал — соврала раз, обманет снова! А я, вместо того, чтобы раскаяться, снова чувствами бежала из реальности в сказку, от своего долга, от него и от Бога… К тебе. Поверь, ты ведь видела: церковь не такая, как я, там все чище, честнее! Анди маленького ты еще должна понять, у него ведь мать неверующая, на работе целыми днями, отца вовсе нет — сын Санатория, растет, как одуванчик из асфальта. А я — меня как можно простить?! — Я прощаю, — печально произнесла София, вытащив из кармана свой телефон в черно-кровавой расписной обложке. — Не верю, не могу верить, но прощаю. Вот, возьми, — на включенном экране был текст, неделю мертвым балластом пролежавший у нее на душе и на карте памяти. — Баш на баш, будем честны. Прочти, захочешь — перешли себе сама.       Берг немой статуей застыла рядом, заинтересованно наблюдая за переменами в лице садовницы: нервное любопытство, испуг, плохо скрытое в последний момент отвращение. — Нет, — прошептала Эллен и громче повторила, — нет, это не я! Не про меня! Что это?! — Ты, — сухо констатировала София. — Я не могла так жестоко… — Ты это сделала. Мне было больно по-настоящему. — Ты не имела права писать за мою персонажку, — вдруг по-звериному оскалилась Эллен, и слезы потекли из ее синих и ясных, как летнее небо, глаз. — Ты не имела права делать ее таким монстром! — Ты не имела права давать мне авансы! — София выпрямилась, глаза ее горели. — Ты все понимала! Ты догадывалась! — Это закончено, — выдавила Эллен, — никаких авансов, никаких королев и служанок. Только дружба, только на равных — если захочешь. — Я? — София закрыла глаза и вздохнула предельно глубоко, вцепилась короткими ногтями себе в ладонь. Бешенство, поднявшееся из самой глубины души, послушно улеглось обратно. — Я захочу. — Тогда надо переиграть, — Эллен собралась и выпрямилась ей под стать, лишь немногим меньше самой Софии: как только раньше казалась такой маленькой, хрупкой! — Это все, что я умею, все, что могу предложить! Надо переиграть хорошо, дженово, про дружбу… без боли, ремней и цепей. Анди написал свои контрольные, они с Имбирем и Луи снова хотят играть, новый сюжет есть — космическая экспедиция! — Хорошо, — медленно кивнула София. — В космос, без ремней и цепей… И без врагов. Я довольно позлилась на вас, малышню. — Но со мной, — сказала Берг, все это время тихо простоявшая у нее за плечом. — Вами? — опешила Эллен. — И Марией. — Как! Вы тоже играете? — Дева, — весело фыркнула охранница, — мы с Майзи играли, когда вы обе еще пешком под стол ходили! Ну, не артачься! Сделаем вам пару фоновых картонок, на которых и злиться-то смешно. Посмотрим, чем современная молодежь занимается. Бери, не пожалеешь!       Девушки внимательно переглянулись; перед мысленным взором их проходила оступка Берг неделю назад, чуть не стоившая им всех переговоров с Эди, но и скорое всеобъемлющее раскаяние, и быстрая тактическая мысль — и не в последнюю очередь колоритный, нарочито солдафонский слог ее речи. — По рукам, — сказала Эллен и протянула узкую, с несмывающимися следами земли и травы, ладонь. — Добро пожаловать на «Фортуну». Первый день игры завтра. — Маловато на подготовку, — скривилась София, вдруг сообразив, что хитрая Эллен заранее рассчитывала на ее участие. — Ничего не мало, — шикнула на нее Берг, — у меня что, готовых анкет нет? Говорю же, картонка! Майор Рене Керих ко взлету готов! По рукам.