Санаторий Солнечный Рог

— Значит, я в некотором роде внутри своего сознания? — задумчиво переспросила София.       Прошло несколько дней перерыва — играли в этот раз неспешно, без особой горячности, — но хитросплетения сюжета все равно с трудом укладывались в уставшую от эмоциональных встрясок голову медсестры. — Можно сказать и так, — согласилась Эллен. — То есть, у нас Земля поздней космической эры, шаттлы поставлены на поток, Солнечная система колонизирована? — Более того, вся галактика! — Но в собственное подсознание мы путешествуем впервые, — София сосредоточенно нахмурилась и машинально кинула в рот спелую клубничину: от напряженного мыслительного процесса ее вечно тянуло поесть. «Не жрать с пола в Инверсе», не к месту вспомнила она увещевания майора Кериха и усмехнулась. — И что это за уровни реальности, что ты снова мудришь? Я как летчица вроде должна во всем этом разбираться, вот и объясни по-человечески!       Девушки встретились рано — в сети, разумеется, но за час до появления остальных игроков. Следующую сцену им предстояло сыграть вдвоем, в уединении воображаемого леса, но София использовала время и чтобы прояснить казавшиеся очевидными для ведущей, но совершенно непонятные ей, играющей, моменты. — Что там за психология творится, в этом Инверсе? — яростно ероша и так растрепанные каштановые кудри, вопрошала она. — Сознание, подсознание, это твои уровни? — Совершенно верно, — отвечала Эллен, — это один из моих самых старых концептов, я так часто использовала его в других играх, что порой забываю толком объяснить. Уровни, или слои — истории разной степени абстрактности. Мы существуем на верхнем уровне; пиши я дневники, правдивые, разумеется, они были бы историей верхнего уровня. Средний уровень, откуда стартовала «Фортуна» — мир отчетливо нереальный, но все еще подчиняющийся своим внутренним правилам, неким законам физики: сказки, фэнтези, в нашем случае — научная фантастика. Но чем абстрактнее наши истории, тем более чувства становятся материальны, и вся наша суть, все нутро невольно раскрывается перед соигроками. Это — нижний уровень, Инверс. — Поэтому ты мертва! — не сдержавшись, воскликнула София. — Два года тренировок — это первая наша игра, про Дюймовочку? Там ты сгорела? Потому я тебя оплакиваю? — Да и нет. Это все мои годы в фандоме. Не все выдерживают натиск собственного звериного «я», и играть с огнем — худшее решение даже для профессиональной летчицы. Адель, Капустница, пилот-модулятор крейсера «Фортуна», по глупой прихоти подвела команду и, не рассчитав силы, сгорела на тестовом полете. «Когда кружится голова, Неразумно ходить по грани, Неразумно качать права В лабиринте своих желаний», — продекламировала она вдруг, — «Неразумно сжигать дотла Мотыльковые листья-крылья, Полагая себя со зла На костер своего бессилья!» — Что это? — вскинулась София. — Да так, стихи. Их в молодости написала моя мать, а мне прочитала пару дней назад, когда я слишком уж соплями рыдала ей в телефон. Мы с ней, оказывается, во многом похожи. — Что, тоже хищная шестирукая эльфийка? — не удержалась медсестра. — Нет! Соф! — та прямо видела, как всплеснула руками садовница. — А может и да, какая разница? Это же все проекции, характеры, почти карикатурные маски… Впрочем, сейчас сама все увидишь. — Да тебе с такими задатками не в сад, а к Ларе Цакирис на стажировку, в психологи! — Ну, перестань, а то диалог сыграть не успеем!       За столом в общежитии Санатория — на верхнем, как она теперь знала, уровне повествования, — София вздохнула и смиренно кивнула. А в Инверсе, в самой глубине вечно меняющегося леса летчица Сельма Миттлер* открыла глаза среди обломков помятой кабины — всего, что осталось от ее разведочного катера. Энергетический щит, еще несколько минут назад имевший форму гигантской птицы, сжался и плотным коконом обволакивал ее затянутое в кожаную мотоциклетную форму тело. Туман, еще более густой здесь, внизу, мягкими щупальцами вился вокруг разломанного металла, словно исследовал его наощупь; бушующая стихия осталась далеко позади, ревела вслед уходящему вверх крейсеру, но рев этот и барабанная дробь ливня по кронам деревьев долетали до подлеска едва слышным шепотом. Непуганые, словно дети, гигантские существа проплывали мимо останков катера… Кабина послужила зоной деформации: смялась, как и должна была, защитив от удара летчицу и небольшой кейс с электроникой, своего рода черный ящик, бортовой компьютер и даже переносную метеостанцию, которые именно ради таких случаев и впихнули в одну компактную оболочку. Немного придя в себя, Сельма глубоко вздохнула — грудная клетка поднялась ровно, без боли, — осторожно пошевелила пальцами рук и ног, ощупала шею. Вроде все цело? Медленно, с оглядкой, летчица поднялась на корточки и, не забывая кейс, проползла к зияющему разлому, через который виднелся лес. Выглянула — и замерла.       Да, начальник экспедиции доктор Леонард заранее предупредил экипаж о самородках олдиума, благодаря чудесной подъемной силе минерала паривших над поверхностью планеты; но до сих пор ни Леонард, ни тем более Сельма не могли представить себе подлинные количество и величину этих самородков. Симметричные сростки кристаллов размером с кулак выглядывали сквозь лесную подстилку, приподнимая ее, словно грибы; сверкающие друзы** щетинились беспорядочным скопищем игл, удерживаемые лишь хитросплетением корней, или, все же сорвавшись, медленно вращались в метре над землей. Тут и там, местами теряясь в тумане, парили покрытые мхом округлые глыбы известняка, грубые, в желтоватых, как налет в чайнике, потеках. «Такая каменюка,» — подумала Сельма, — «могла и раздробить мне кабину при падении, а ведь их тут десятки!» И точно: среди обломков катера, зацепившись за них, покачивался вдребезги расколотый булыжник. Зернистая поверхность раскрылась наподобие кожуры плода, обнажая кристаллическое нутро жеода.*** Олдиум окружал летчицу со всех сторон. Любой обычный человек на ее месте давно сошел бы с ума, просто не выдержал бы сверкающего, устремленного ввысь ядовитого великолепия; лишь уникальная стойкость и годы тренировок спасали от изменений разум, но и только: вот уже, выйдя из-под контроля мозга, менялся внешний облик. Картина в сиянии кристаллов менялась и плыла; темная, словно вырезанная из плотного картона фигурка шагнула вперед и прочь, волоча за собой угольные крылья — не призрачные больше, покрытые короткими блестящими перьями, они на манер дополнительного пальца выходили из запястий; красные перья воротником обняли грудь девушки прямо поверх кожаной куртки. Крепко держа в темных когтистых пальцах чемоданчик с электроникой, Ласточка шаг за шагом выбиралась дальше и дальше от губительного блеска.       По мере ее продвижения кристаллов становилось все меньше, свет их мерк, но туман только сгущался. Вокруг шуршало, шипело, потрескивало, как старое радио — ни знакомого пения птиц, ни звериного крика, — и в этом белом шуме Сельме чудился голос: будто шепот или тихая песня, тоскливая и протяжная, зовет ее куда-то… Будто — пение пилотов-коллантериев на взлете? Летчица тряхнула головой. Рация, если можно было так назвать мысленные переклички пилотов, молчала, и все же… Голос нарастал, несомненно знакомый. Нечто тяжелое ткнуло Сельму в плечо, опрокинув ее на мшистое лесное дно; снова жеод, осознала девушка, громадный, размером с ее грудную клетку и полностью покрытый толстым слоем лишайников булыжник, а на нем… Глаз зацепился за яркий, несмотря на туман, нежно-желтый цветок, озорной глазок в кустике сочных зеленых листьев. Орхидея, какие при жизни носила в волосах покойная пятая летчица «Фортуны». — Адель?       Устоявшее перед натиском многих тонн олдиума сознание летчицы вдруг оступилось, чувства, смертельно опасные в Инверсе, брали верх. Увернувшись от свободно дрейфующего жеода, Сельма протянула к нему когтистую птичью руку… Орхидея вдруг изогнулась, развернув к ней разом все свои бледные цветы, и по-ящеричьи ощерилась тонкими, как иголки, зубами.

***

— Что слышишь ты о Сельме? Вот уже третий час ее нет!       LED настойчиво топталась за спиной у пилотов и покидать рубку явно не собиралась, хотя присутствием своим и вселяла ужас во всех присутствующих членов экипажа. Опершись о пол суставами четырех передних крыльев, она комком сплошной темноты свернулась за креслами и, когда ее попытались игнорировать, положила тяжелую собачью морду прямо на плечо бедняге Рольфу. Рожденная близко к Инверсу, она единственная из пилотов и в корабле не сбрасывала звериного обличья и говорила на ломаной интерлингве странным, механическим голосом. — Мы не можем идти на орбиту, — настаивала она, — мы действительно выбросили ее здесь! — Нет, мы не бросили Сельму, — не отрываясь от экрана, возразил Энрико. — Да, мы вышли на высоту километров тридцать над поверхностью планеты, но «Фортуна» уже начинает разворот. — Мы должны снова спустить второй катер, — убрав морду с плеча первого пилота, летучая собака немедля положила одно из многочисленных крыльев на плечо испанцу: на пальце у нее красовалось суставчатое, на несколько фаланг, серебряное кольцо с острым, как нож, когтем. — Выпусти меня, мы должны… — Погодите!       Зычный голос заставил подскочить Рольфа, скептически сморщиться — Энрико, и, наконец, замолчать — нервную потустороннюю тварь. Майор Рене Керих, окончательно освоившийся с качкой, широким моряцким шагом вошел в рубку и остановился, клацнув подкованными ботинками и по своему обыкновению сложив за спиной руки. — Никакого выхода на орбиту, meine Herren! **** «Фортуна» возвращается к месту входа в атмосферу. Приборы Ласточки перед тем, как отключиться, показали некоторые весьма интересные для моих коллег данные. Как только мы прибудем на место, так непременно спустим второй катер.       На этих словах LED выдохнула и беспорядочным клубком свернулась прямо на металлическом полу рубки, заняв добрую ее половину. Четыре красных ока на морде ее закрылись; пара-тройка таких же глаз, однако, настороженно поглядывали из-под ближайшего к майору крыла. — Кстати, что у нас по части связи, — спросил тот в обратную от пилотов сторону, — герр… фрау, эм… товарищ, кто ты у нас там? — «Мау», — любезно подсказало расположившееся в собственной, выстеленной подушками нише миниатюрное существо, — мау Сафран. Связистце, лингвистце, немного пофигистце. — Не, ну я так не играю, — громогласно возмутилась Берг. — Имбирь! Опять эти твои новомодные штучки? — Да! Ну и что? — Сто раз уже проходили. Трусишь быть женщиной, так будь мужиком, но мне свою чепуху не тащи! — Берг, — предупреждающим тоном вмешалась Мария. — Разве так трудно запомнить?! — огорченно воскликнули Имбирь. — А я буду писать, как хочу! И если я хожу к Вам на секцию по борьбе, это вообще не значит, что Вы имеете право — — Я слишком стара для этого дерьма, — раздраженно прорычала охранница. — Берг! Опять? Помнишь, ты здесь на моей территории, — в голосе Марии зазвучали командные нотки. — Ты беднягу почти до слез довела! Сейчас ты либо оставишь их в покое, либо мы с тобой тихо пойдем отсюда в бан, ***** когда самое интересное только начинается!       С их стороны голосового чата послышалась какая-то тихая возня, выключился и через пару мгновений снова включился микрофон. — Ладно, «мау» так «мау», — мрачно буркнула Берг, — но во множественном числе я о вашестве говорить не стану, только мозги путаются. «Оно» сгодится? — Ни в коем случае! На вещь похоже. Пускай будет «он», — почуяв уступку, тут же смягчились Имбирь. — Пусть Ваш вояка зовет Сафран котом, это будет вхарактерно. Только вот я буду писать, как хочу, вот вообще! Не нравится «они»? Будет «оне»! — И так каждый раз, — подытожил Анди. София было напряглась, потому что возможная дискуссия христиан с категоричными Имбирем грозила сожрать все их игровое время, но мальчик невозмутимо продолжил: — Когда взрослые, серьезные люди вдруг не понимают элементарной вежливости! — Кто мы, чтобы навязывать человеку свои убеждения? — согласилась Эллен. — Пускай зовет себя, как хочет! Да я и не знаю, какого оне пола, наше Сафран, и знать не хочу, я же не бортовой врач! — Так что со связью, — нетерпеливо переспросил Керих, — мау Сафран! — Момент, — мяукнуло существо, — моментик!       Соскользнув с подушек, оне ловко развернулесь и вытащиле за собой чересчур большой для такого маленького кошачьего планшет. Неоспоримо гуманоидные, оне однако отличалесь от остального экипажа столь же разительно, как, пожалуй, могла только LED. Пальцы рук Сафран украшали мягкие подушечки со втянутыми внутрь когтями; наушники, почти как у пилотов, были надеты кверх ногами: дужкой к шее, амбушюрами же к высоко посаженным, как у настоящих кошачьих, подвижным ушкам. Длинный хвост, деликатно прикрытый длинными фалдами жилетки, был покрыт изумрудно-зеленой шерстью, мягкой и очень пушистой; такого же цвета кудри свободно падали еям на плечи и свешивались на лицо, так что собеседники видели только изящный, но твердый, как у фарфоровой куклы, подбородок и узкие бесцветные губы связистца. — Прелестно! Но, кажется, я тоже совершенно не понимаю, как это склоняется, — призналась София. — И я, — с готовностью поддержал ее Луи. — Не беда, ведь это действительно нововведение! Я с удовольствием скину вам свой концепт! — заверили Имбирь. — Есть сигнал, — словно не веря себе, выдохнуле Сафран и воскликнуле громче, — есть сигнал, сэр! Все время не было, но как Вы пришли — пожалуйста, заработало! Ну-ка, подойдите поближе: так и есть! Ваше присутствие, майор, благотворно влияет… Ласточка! Прием, Ласточка, это «Фортуна», меня слышите?!