Быть может однажды

— Забудь о нем. Твоя карьера важнее глупой влюбленности. Гарри уныло опускает голову, едва покачивая из стороны в сторону. Луи не был глупой влюблённостью, скорее целым миром. — Но… — Без «но»! Было неприемлемо и раньше, а теперь, когда он в федеральном розыске — как ты вообще представляешь себе ваши отношения?! — на последнем слове менеджер показал кавычки двумя пальцами. Гарри вжимается в стену, будто тщится пройти сквозь неё. Отец всегда говорил, что в его жизни важных будет только три вещи: работа, любовь и небо, усыпанное звёздами, и неизбежных две: налоги и смерть. И следуя таким инструкциям он и достиг успеха, но вот в каком порядке, так и не уточнил, поэтому Гарри и колеблется. Он готов бежать, но вот какова цель, так и не уразумел. — Все, хватит этих бессмысленных разговоров — это пустая трата времени. Про тур ты понял? Только попробуй увязаться с этим ублюдком — на этом точно конец. Гарри сжимает руки в кулаки, так, что обкромсанные чуть ли не под корень ногти упиваются в центр ладони, а из глаз брызжут слёзы. Никто не смеет называть Луи ублюдком. Луи и Гарри — та самая парочка, с которой все закатывают взгляд и конвульсивно выдыхают. Те самые — две галактики, столкнувшиеся в ночи, непохожие друг на друга весьма, зато заботящиеся об общем завтра и шёлковой Луне на чёрном небосклоне. У Луи семь сестёр и ушедший из семьи кормилец; Гарри — сын известного пианиста — сполна обеспечен всем, но вынужден унаследовать место на пуфе у рояля, бездумно стуча кольцами по черно-белым клавишам, лишь бы забыться. Он верит в любовь, но рьяно отрицает, стоя перед большой толпой, девушки в школьных столовых мечтают о кудрявом музыканте с очами сладострастными, а Гарри вздыхает томно и грезит о мальчике с грязными волосами в потрепанной меховой курточке, доставшейся от матери. И он даже не удивлён, что Луи встал на тернистый путь — Гарри не мог дать ему столько, сколько ему было нужно, иначе отец непременно четвертовал бы его, он одаривал стольким, сколько умел вынести незаметно, но Луи было недостаточно. Поэтому он решился на грабеж, но будучи человеком мягкосердечным и безвинным чувствовал себя без малого ужасно, пересчитывая каждый украденный пенни. И однажды, все же, попался, когда в страхе нажал на курок прямо перед хозяином оружейного, а живот того вмиг заплыл красным. Луи успел запрятаться там, где только Будда мог его отыскать, и дрожит напуганно, и плачет навзрыд, задыхаясь от стыда и пожирающего чувства огромной вины. — Для меня «глупая влюбленность» важнее самых колоссальных надежд. Это даже не влюбленность — это любовь с первого до последнего взора, со взгляда во веки веков. — Отлично, значит, напишешь про это… — Ты не понял: я не пишу больше. Я ухожу. — Мистер Стайлс будет негодовать. — Мне плевать. Что он дал мне, кроме дорогих шмоток и продолбленной в айсберге пещеры? Он никогда не был мне близок, — Гарри швыряет бланк с расписанием концертов на стол и поднимается. — Я носил в кармане карточку с фотографией Джеймса Дина и говорил всем дворовым, что это мой папа. Я хотел играть в футбол с отцом, как это делали другие мальчишки, а ему кроме расторжения помолвки с мамой и бесконечных туров ничего в то время не было интересно. Я был ему кем угодно, но никак не сыном. Прости, Питти, я все давно решил. Если папина рука не заполнила пространство меж моих пальцев — крохотная ладошка Луи отлично поместится в мою. — Безусловно, то, как ты пытаешься отыскать в нем опекуна очаровательно, но давай вернёмся к работе. — Никакой больше работы. По крайней мере, сейчас. Я должен найти Луи, — Гарри бросает, на него совсем не глядя. — Я не ищу в нем опекуна. Я отстаиваю свое право на любовь. — Луи давно умер. — Только не в моих глазах, — он поворачивается к двери и увивает ладонью резную ручку. — Пути назад не будет. — Уж лучше так, чем это, потому что эта дорога ведёт в никуда. Он вышел и, прислонившись спиной к стене, съехал по ней на студёную плитку мраморного цвета, закрыв лицо руками. С одной стороны, Гарри не считал Луи виноватым, может, только самую малость. По другую же расстилался дружный коллектив внутриокружной полиции Хеннепина. Если они словят — посадят лет на десять, а то и больше. Нет-нет, Гарри не выдержит так долго. Но также сильно он не готов променять своего героя на призрака. У Луи глаза, как два лазурита, волосы шоколадные: пахнут мятой, отливают золотом, и разбитые губы нежно-розового цвета, он — сладкое создание и не имеет под собой привычки жить в бегах. Может, в плаче хрипло имя выдыхает, может, даже не думает о нем, но Гарри обязан отыскать и сохранить всеми силами, даже если придётся пойти на жертвы, потому что лучше иметь и потерять, чем вовсе не иметь. Он объездил весь мир, жил на чемоданах и видел уйму самых разных лиц, и каждый раз лишь Луи помогал оставаться приземлённым, напоминал, кто Гарри есть на самом деле и которая из звёзд на небосклоне мерцает для него. И Гарри знал, что никогда не одинок и хотел отплатить тем же — если Луи сейчас страшно и больно, он построит для него дом даже из трепанных ошмётков древесины, чтобы малыш никогда не терялся среди колоссального размера океана, убеленного сединами вражеских кораблей. Проходясь по пустынным улицам Бруклин-Парка, Гарри заглядывал в любое окно и вслушивался в каждый суховей, может, он расскажет свою историю и прощебечет «следуй за мной», приведёт прямиком к месту, где Луи смахивает чистые слёзы рваными рукавами. Бодрые автомагистрали утихли, шум дорог больше не будил вихри сухих листьев; на переулках ни души, и вся Миннесота словно застыла в ожидании медленного увядания. Говорят, когда любишь, хочется совершать подвиги во имя любви. Хочется жертвовать собой, хочется служить. Гарри не хотел служить. Ему просто нужен был Луи, а не гребанный кофе. Он отклоняется на спинку стула и массирует виски двумя пальцами. По телеку крутили что-то про него: Питти стоял в полной растерянности, когда главный менеджер — Джерард, кажется — распинался красноречиво, выдумывая причины ухода Гарри на ходу и всякий раз в думах смешно почесывая эспаньолку на бесконечном подбородке. — Он работает на очень высоком уровне и все время невероятно добр ко всем. Даже если он находится под давлением, он никогда не откажется от своих убеждений правильного поведения. Очень впечатляет работать с таким человеком, как он, но, к сожалению, мы не роботы, и, как вы понимаете, всем нужен перерыв… Что за чушь? Гарри никогда не нуждался в отдыхе. Он нуждался в Луи, в его случайных прикосновениях и рассеянных взглядах. По ступеням трактира, тяжело стуча ботинками, сбежал юноша в дешёвой и, судя по потертостями, заплатам и дырам, старой одежде, висевшей на его худой фигуре мешком. Он не бросил взора на Гарри. Черты лица растворились в широкополой шляпе и бандане, в которую был укутан по нос. Он что-то пробурчал хозяину и бросил купюру на стол, после чего, резко развернувшись на каблуках, замер. — Гарри? — голос сквозь ткань казался глухим, но его ни с чем не спутать. — Луи? Ты не должен быть здесь! — в его глазах, кроме затягивающей зелени, читалась паника, а рваные движения демонстрировали желание укрыть. — Не беспокойся, Гарольд, меня здесь не найдут, я позаботился об этом. Встречный вопрос: что ты здесь делаешь? — Пью кофе. — Ты зашёл в трактир, чтобы пить кофе? По ящику крутили про тебя, вижу, ты и правда ушёл. Какова причина? — Я не могу посвятить жизнь ебанному пианино, когда где-то в мире есть не ебанный Луи Томлинсон. — Гарри, — он посмотрел так вдумчиво, что трепет прожигал, и опустился на стул рядом, понизив тон до шепота. — Если кто-то узнает, что ты говорил со мной — миру кранты. Я убийца, в нашем городке такого доселе полвека как не встречалось. Не видел плакаты разве: «найти живым или мертвым», а цену такую отгрохали, что весь округ, а может, и вся Миннесота наверняка уже ищет меня. Уж прости за условности, но тебе пора. Я очень дорожу нами, — Луи взял его руки в свои. — Поэтому тебе пора. — Я любил тебя оборвышем в лохмотьях без гроша в кармане, люблю и преступником с громадной виной на филигранных плечиках. Ты пойми — я с тобой до конца. — Это тот самый случай, когда тебе не стоит ослушиваться и делать по-своему. Ты берёшь в рот слишком большой кусок, Гарольд, ты не в силах его проглотить. — Последняя ночь, пожалуйста. — Хорошо, — Луи тяжко вздохнул. — Но потом ты уйдёшь. Обещай. — Обещаю. Так они и застряли вдвоём, в тесной комнатушке посреди выжигающего альвеолы пепла, среди огромной, красивой войны, они остались двумя маленькими статистами с маленькими автоматами, в маленьких сапожках и маленьких шинелях с большими заплатами. Они вовек давали обеты в молитвах для немолящихся и клялись друг другу в вечности, но теперь передают из рук в руки драное пальто под холодным дождем в цепи, сотканной из боли. Вселенная на их ладонях зачерствела и сжалась, а звёзды в глазах выгорели и потухли. — Я хочу быть. Гарри оцепенел, ожидая продолжения реплики, которого, к слову, не последовало. — Светом? Жизнью? Голосом? Любовью? Причиной к существованию? — Разве ты нуждаешься в этом в моем лице? Тихое «да» пронзило терпкий воздух и застыло в нем плавным акварельным разводом. Гарри выдыхает и вжимается в тёплое тело под собой, мысленно слыша хруст костей и предсмертный хрип. Он бы не хотел хоронить. Луи оставляет сухой поцелуй в его волосах. Он сжег слизистую, когда подростком подрабатывал на химпроизводстве, так что не мог сказать, чем пахнут. — А как же твоя семья? Им все ещё не хватает денег? У меня есть что-то с собой, мы должны выслать им хотя бы немного. — Тебя не должно волновать это. — За каждым великим мужчиной стоит великая женщина, и я хочу, чтобы та, что вырастила прекрасного сына и, наверняка, растит прекрасных дочек, ни в чем не нуждалась. Я не хочу уходить. Можно я останусь с тобой? Мне не будет жаль провести остаток лет в бегах. — Посмотри на себя, — Луи взял его раскрытую ладонь и провёл шершавым пальцем. — Нежные ручки не для животной работы, легкие пушистые кудри —нуждаются в мытье и укладке ежедневно, прозрачная кожа на ступнях запросто сотрется в кровь от пробежки, длинною в жизнь. — Значит, я буду помогать тем, чем смогу. Дай мне шанс. — Однажды, может быть… Прелая тишина зависла в духу. — Любовь — это война, — совсем невпопад бросает Луи. «А война — это любовь» — в мыслях продолжает Гарри, ныряя за пазуху и сворачиваясь клубком на груди, цепляясь, как за спасательный круг. Он совсем не готов улетать прочь.