Быть может однажды

Они стояли под ветхими куполами холодного июльского неба. Они стояли под холодными струями дождя, обводя округу рукой, но не лишая права на безграничность. Они стояли на кончиках лезвий кинжалов, наполненных тяжелым намеком на слёзы и опиумом в небольших дозах, а окрест витал оранжевый дым, что они и до сих самых пор вдыхают, бесконечно продираясь сквозь раскрывшийся под их ступнями ад. Луи направляет взгляд в горизонт, смотрит вдумчиво и внимательно, с легким прищуром. Зреет буря. Шторм сокрушит их усталые сердца и унесёт их измученные души. Унесёт вместе с облаками, туда, где они не бывали — туда, где нет зимы, и рдеется вечный закат, к песчаным дюнам берегов рассеянно журчащей Розовой Реки. И им больше не будет больно. Потряхивание головой означает попытку отвлечься от мыслей подобных этой. Гарри прекрасно знает любую привычку, он укладывает ладошку рядом с его и заглядывает в лицо, но не может выплюнуть ни слова. Его грезы утонули в жирной земле с первой расколотой каплей дождя. — На западном побережье говорят «Калифорнийские мечты», — Луи задумчиво лепечет, словно вторя статичной тошноте в черепушке у Гарри. — Бесповоротно проигрышные упования. Увязшие во лжи надежды, ни в жизнь не остававшиеся явью. «Калифорнийские мечты» — разбитые мечты. Не знаю, почему так. У меня и сердце как будто разбито тоже. — И кости сломаны. Наверное, это и называется жить, — Гарри грустно улыбается и качает головой. Ему кажется, что в палитре на небесной тверди не достаёт как минимум пары цветов, но не в силах сказать точно каких. — В таком случае, мне не нравится эта жизнь. — А чего ты хотел бы? Что тебе нужно? — Я просто не хочу ни о чем жалеть. Гарри кивает и свешивает ноги, болтая ботинками. Под ними расстилается бульон из монолитных домов и панельных многоэтажек. Его преследует животное желание прыгнуть, но он увертливо избегает его. — Нам нужно найти место для ночлега. Думаю, вон в том мотеле нас не будут искать. — Да, наверное, — он все ещё уплывает по малиновой воде вдаль. — Гарри, — Луи прижимается лбом к его, рукой слегка надавливая на затылок, приближая к себе. — Я хочу, чтобы ты знал… —? — Мне кажется, ты поступил неправильно, но я не могу винить тебя и так же не могу ничего изменить. И если я не проснусь утром — я хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя. Если мои глаза заплывут кровью, а из груди выйдет только сдавленный хрип, пожалуйста, помни: я любил тебя. Если вдруг оттолкну, скажу откровенно хуйню в лицо и пущу на самотёк — так вразуми меня, не забывай: я буду любить тебя. — Ты сегодня излишне сентиментален для Луи. Все нормально? — Тревожно. Но ничего. Мы найдём баланс. Мы будем в порядке, — он подвигается близко и обвивает руками крепко. Гарри чувствует в них рваную дрожь. Он знает: Луи никогда никому его не отдаст, и он рад быть маленьким комочком дома для него, особенно здесь, так далеко от всего. Он счастлив просто быть для него. Резкая боль в желудке сгоняет мечтателя с трона в высохших мозгах. Гарри притискивает пальцы ног к стопе, силясь от неё отвлечься, и невольно выпускает тяжкий стон. — Гарри? Что-то не так? Плохо себя чувствуешь? — Кушать хочется очень, — он глядит чаянно на Луи: в его глазах вина. Тот опускает взгляд — в противном случае, просто расплачется от собственной бесполезности, высокомерия и зреющих слезах в тяжелом взоре. — Непременно, — он гладит Гарри по волосам ласково, в попытке извиниться и ублажить хоть каплей нежности, потому что это то, что Гарри всегда так любил и в чем всегда нуждался. — Как только возьмём комнату. Пожалуйста, потерпи немного. Это не займёт много времени. — Для тебя — все время вселенной. Гарри порой хотел и вовсе ни о чем не думать, а потом с гордостью заявлять: «я ничего не чувствую, и это приятно». Он всю жизнь только падал и никогда не парил. Он всю жизнь только бегал пальцами по клавиатуре, — о каких полетах речь? У него и крыльев-то не было — разве что шрамы на спине. Если бы Луи сейчас сорвался с крыши, Гарри не спас бы его, потому что крылья растерял. — Мне стыдно, что я допустил это. То, что ты пошёл со мной — это безобразно и неправильно. — Не кори себя, ты лучший. Это мой выбор. Мы как две рыбки, устало плавающие в бутылке красного вина. И как только мы умудрились? Хорошо, хоть ты здесь. — Мы не рыбки… мы потерялись… я хотел свободы — я получил, но это не то. У меня есть наличка, но нечем заплатить. — И не нужно. Мы сумеем все сделать сами: больше некуда идти? Нет дома? Построим. Сожжены мосты? Воздвигнем. Ты потерялся? Так отыщи путь, а я буду твоим светом. Будет тяжело, но мы найдём в себе силы и сделаем все по-своему.

***

Гарри глядел на грязную улицу из-за закрытого окна, на нем рисовал улыбающиеся смайлики, как символ неколебимого. Отяжелевшее солнце только-только закатилось за серые дома. С затворенной дверью вошедшего синхронно пришёл звон колоколов. Они переглянулись и, едва заметно кивнув, взялись за руки, шёпотом начав молитву. Выждав минуту после свистящего «аминь», Луи выставил перед глазами банку дешевого пива и кусок говядины вкупе с буханкой очерствевшего чёрного хлеба на тарелке с длинной трещиной посередине. — Лучше, чем ничего, — извиняясь, пролепетал он, хотя понял, что в этом контексте не нуждался, глядя на то, как жадно его малыш вгрызался в импровизированный ужин. — Стоит убираться прочь из Миннесоты, — отклонившись на спинку ободранного кожаного кресла, Гарри вытирал рукавом губы, блестящие от жира. — Вне штата полномочия полицейских недействительны. Пересечем границу — нас не будут искать. Там начнём новую жизнь. Может, даже в другую страну удастся выехать — Канада, Мексика, как тебе? — Лучше из окна в обливион, чем жить в бегах. — Знаешь, я начинаю привыкать. Даже не хочется возвращаться к типичному расписанию — ведь так гораздо проще и занятнее. Звучит, наверное, себялюбиво и дико, но мне нравится быть преступником. — Закрой рот, пока не сказал чего-то более безбожного, чем это. Тебе уже пизда от Иисуса. Последнее время они спали голыми, в силу отсутствия достаточной одежды. Чего уж там — они молоды и не привыкли стесняться, да даже и рады бы милому маленькому телу рядом с собой. А нагота вынуждала их стараться — оба без особых сопротивлений поддавались инстинкту и услаждали друг друга изнеженными ласками, разгоняли по жилам застывшую страсть. Гарри прильнул пылающими губами к Луи, спасая их обоих не то от тюрьмы, не то от психушки. Тот выдохнул тяжело, и Гарри не нуждался в словах, потому что чувствовал то же. Они очень устали и не в силах больше возводить друг другу памятники. От прежних Луи и Гарри остались только имена да лица, а так — это всего-то два призрака, стоящие на их местах. Они мечутся, силясь вспомнить, что значит иметь в груди живое сердце. В их легких пустили корни прекрасные розовые кусты. Их души прогнили изнутри. Их изъела прожорливая моль. Луи обвивает хрустальными устами головку, попутно гладя боковую сторону члена двумя пальцами, невольно уложившимися «в пистолетик». С первым движением языка приходит громкий вскрик и конвульсивное вздрагивание. — Все нормально? — Луи неохотно выпускает изо рта, но не перестаёт водить руками в области мошонки. — Я не хочу, Луи, не хочу, не хочу, — Гарри выглядел встревоженным и вместе с тем, казалось, вот-вот расплачется. — Чего не хочешь? — Плакать. И умирать. — Эй, в чем дело? — Небеса падают на ладони, Луи, я не удержу их, я уроню, и они убьют меня, небеса меня раздавят! — Я буду с тобой, даже если небеса обрушатся на нас. Гарри выдохнул и расслабился, жестом призвав Луи продолжить. Тот не мешкал. Он ловко обводил вокруг, иногда неумело проезжаясь зубами, от чего Гарри невольно хмурился. Он подавался вперёд, порой даже вызывая у Луи рвотные позывы и явно сдерживался неимоверным усилием воли, даже неясно почему. Наверное, он просто хотел быть блаженным как можно дольше. Бурно кончив, Гарри слезно упрашивал срывающимся в истоме голосом на повторный раз, и Луи, едва пропустив сквозь глотку солоноватый комок спермы, кивнул и вознамерился взять по гланды. Лёжа в ледяной ночи, когда облака плакали снова, они прижимались друг к другу так крепко — до боли в мышцах и затруднённого дыхания, прерываемого редкими покашливаниями — Гарри совершенно точно начинал заболевать, ну, а Луи просто мучился с горлом после не совсем удачного полового акта. — Мне страшно, Луи… — Мы взращены вровень с христианскими колокольнями. Я замолю грехи, и мы останемся вольными. Бог поможет нам, и мы будем сладки.

***

Промокший до нитки под вчерашним ливнем, Гарри даже не сумел встать с постели по утру, сражённый мигренью и острым головокружением. Все, что мог сделать Луи — заварить чай, подать платочек и мягко чмокнуть в лоб — это он и сделал, и даже снарядился в поход до ближайшей аптеки. День сменял другой — оба понимали, что здесь нельзя оставаться долго, но Гарри все никак не становилось лучше. Луи, всё-таки, оставался в полной растерянности — наверное, это не тривиально простуда, и стоило бы Гарри провериться у врача, но это могло повести за собой устрашающие последствия. Так он и встал на распутье: здоровье или свобода, но ничего не предпринимал, в слепой надежде, что Гарри вскоре пойдёт на поправку, но каждый раз, наблюдая его в полубреду, разочаровывался все сильнее. Он и метался, как палый лист. Когда лихорадка Гарри чуть утихала, он пытался успокоить Луи — шептал ему всякие глупости и вытворял шалости, в жалких стремлениях вызвать хоть тень улыбки. Но Луи не смеялся. — А вдруг лоб становится горячим во время болезни, чтобы его поцеловали? — Я, блять, готов облизывать твой лоб, лишь бы он снова стал 36,6. От их бесед он обычно сильно изматывался и быстро засыпал, ночью, порой бившись в агонии, но, не отворяя глаз, что всегда очень пугало Луи. Он боялся, что Гарри случайно может задохнуться во сне, так что каждый раз будил и помогал сесть на кровати, в ожидании, пока боли не пройдут. Они не проходили — разве что становились чуть умеренней. Когда по приходу заметил, как Гарри укутался в одеяло, чуть ли не с головой и нескрываемо тяжко дышал, Луи не выдержал и набрал скорую. Чем он руководствовался и на что надеялся — трудно сказать, но лучше уж умереть, чем видеть, как судороги кривят очаровательное личико Гарри, и как конвульсии опускают его руки, когда он целится в звёзды. Однако капля расчетливости осталась противостоять излишней человечности — Луи не дал белым халатам забрать Гарри в больницу: выслушав советы и назначения, он только кивнул головой и принял список лекарств из докторских рук. Спустя неделю интенсивного лечения, Гарри стал чувствовать себя на порядок лучше: он уже мог самостоятельно встать с кровати и дойти до уборной, но все ещё был слишком слаб, чтобы они могли двигаться дальше, так что Луи просто дал ему время отдохнуть. Как можно больше времени, чтобы побыть беззащитной крохой в заботливых и сильных руках, которыми Гарри, по воспитательной ошибке, никогда не был услажден сполна.

★★★

Маленькая, давно выцветшая татуировка на лодыжке, которой двоюродный брат наградил ещё в глубоком детстве с надписью «дом» — Луи расцарапал ее до крови, но это не принесло ожидаемого наслаждения. Это было больно.