Быть может однажды

Гарри, усмехнувшись, шлепнул по ногам Луи, которые тот закинул наверх. — Ну-ка опусти. — Конечно, тебе твой ненаглядный Форд важнее любимого парня, — обиженно пролепетал Луи, выполняя просьбу. — Подушка безопасности сломает тебе позвоночник, — с улыбкой на лице отчеканил Гарри. — Ладно, уделал. Найл и Зейн оказались не самой надежной затеей — спустя полгода скитаний решили найти лучшую жизнь для них двоих и перестали маячить на горизонте; вслед за ними потерялся и Лиам — стал сутенером у столичной шлюхи; одни только Луи и Гарри вечные и нерушимые и, как в начале пути, сиротливые, но друг для друга — добрейшие опекуны. Сейчас нужно было позарез покинуть штат — здесь их уже искали; следующим убежищем они признали Дакоту — до неё, избегая автомагистралей и платных дорог, где они были бы излишне уязвимы — четыре часа езды. Заработанный Луи под ледяным покровом дикой Небраски конъюнктивит усадил за руль Гарри, но тот, впрочем, без особых возмущений принял участь. Они пересекали поля и луга, леса и реки куда дольше жалких двухсот сорока минут и все время плакались друг другу о судьбе-злодейке, так что это не составляло труда — подменить коллегу, друга, брата, отца и любовника в любом деле, для которого он не в силах. — Как ты сегодня? — услужливо поинтересовался Гарри, не отрывая взгляда от мельтешащей за лобовым стеклом дороги. — Заебись. Они не боялись посредственности, холода и поражений; им было страшно растерять все собранное, не окупить усладой труда, не нащупать руку для опоры, будучи слепым. Темнота не пугала — куда вероятнее находящееся в ней; не высота — возможность упасть; не любовь — разбитость. Они рдяной розе предпочли кинжал, и запечатлели свой выбор чернильной картинкой на теле — так и делали, раз за разом, не оправдывая глупых надежд. Выстрел прервал их мысли и пустые разговоры — следом ещё и ещё, они раскалывали окна вдребезги, не давая ни малейшего чаяния на спасение; прежде, чем Луи и Гарри успели что-то сделать, их машину столкнул в овраг синий фургон, и они оказались тет-а-тет с безграничным полем, во ржи. Гарри выкарабкался из авто и подал руку Луи, не выдержав взгляда, полного слез, отвернулся. — Все нормально? — в вопросе не было резона: на ступню вылился по меньшей мере литр машинного масла, она сама превратилась в одной большой уродливый ожог. В ответ на тихое «да», Гарри качнул головой и насторожился: пулеметная очередь закончилась — нужно либо ждать, пока их сочтут мертвыми, либо сдаваться с хлипким упованием на пощаду. Взор устремился на лилейного цвета футболку на чужой груди — она перепачкана гарью, но все такая же безмятежно белая. Гарри закрыл глаза и взял маленькие мокрые ладошки в свои. Они дрожали. — Послушай меня: все будет хорошо, ты только держись. — Да… Гарри выдыхает и срывает резко с Луи футболку; тот в смятении, но успокаивающее касание голой кожи даёт понять, что доверие не угасло в нем полностью. Гарри вылезает из-под перевёрнутого Форда и возводит белый стяг. Недолгим оказался триумф разума над чувствами: пуля, будто ожившая и бешеная, ошалевшая, вмиг пронзает хрупкую альвеолу с ювелирной точностью, а следом ещё и ещё, пока Гарри сам не превращается в тюремную решетку. Теперь он точно ничего не чувствует: только жалобно истекает кровью и уже ни о чем не жалеет. Он чувствует прикосновения и крики, рыдания и удушье; солёные слёзы разбиваются о губы, и он обессилено слизывает их вместе с кровью. Ладошка Луи оказывается на линии угла челюсти. Она холодная, но сердцем Гарри взращивает теплоту, которая все ещё в нем осталась гирей тяжкою. Не внемля всем законам лирики, он не хватает устами воздух и даже не шепчет слова поддержки, он просто не в силах затворить глаза и, не стопорясь, наблюдает за тем, как они медленно высыхают. Гарри мысленно молится на последний вздох без боли, но бог уже не видится таким милосердным. Секунды проносятся в голове, растягивая минуты в вечность. — Гарри… Душа потянулась вверх, оставив тело прикованным к сырой земле. Безжизненная бабочка застряла меж пальцев. Луи прижал руки к лицу в попытках затолкать слёзы обратно. — Гарри… Зрачки расплылись внутри радужек, превратив взгляд в острый осколок стекла. Гарри закрыл глаза и постарался оставить в легких как можно больше кусочков атмосферы. Это было почти мучительно — сделаться вдруг таким твёрдым, таким сверкающим; приобрести плотность, стать необходимым. Луи никогда не думал, что белоснежная ткань может впитать в себя столько крови, чтобы в секунду окраситься бордовым. Он, минуя ноющую боль и от неё исходящую тошноту, поднимается и показательно взводит курок над виском, но подкравшиеся сзади явно протестуют: они выбивают револьвер из рук и заводят их за спину, толчками заставляя следовать за собой. Луи видел все это когда-то в кино, и все равно он расстроен. Помятая от слез кожа на лице и стиснутые с силой зубы дают ясно понять уровень разочарования: не мог самый близкий человек погибнуть так яро и бессмысленно. Да и в целом, смерть — это то, что бывает с другими. Луи продолжает гневно качать головой и захлебываться даже на допросе, а когда упоминают родное имя, он заливается в животном крике. Они убили его и смеют называть так просто «Гарри Стайлс», ещё и с каким-то презрением, будто выплевывая, как легкую отрыжку. Потому что он во всем был лучшим: помогал, целовал, обнимал и доставлял удовольствие; умел рассмешить и до конца оставался смел и решителен; наверняка, по сей день любит ловко и непослушно. Да даже к слову: Гарри за Луи сбежал во мрак погребения, он был готов увязнуть в жирной земле, сойти с ума на станции утешения в больнице, лишь бы всегда быть рядом, лишь бы избавить от горечи. Пусть Гарри никогда не был идеальным, как и Луи не был, как и они оба не были идеальными вместе, зато они метили в звёзды — они их считали, и сейчас Луи отдал бы все, лишь бы услышать «сорок шесть» ласковым голосом с нежной хрипотцой. «Сорок шестая звезда, любимый, прямо там, на западе». Теперь закаты пропитаны грустью, потому что каждый раз, провожая небесного Гарри домой, Луи думал: каким бы ни был этот день, он все равно ушёл навечно. Их общий крест (его делили на двоих) со сгорбившимся Иисусом, распятым ровно в центре — Луи не прикасался к нему с тех пор, как тот хрустнул в руках, когда рухнул небосклон. Наверное, это правда — Луи должен починить его, и, быть может, однажды, Он починит Луи. Луи всегда боялся потерять Гарри, но не сошёл с ума, ведомый одной лишь едкой мыслью: не встретить его было бы куда страшнее. Он всегда побеждал, если не сдавался, потому что любовь — это война, а война — это любовь.