Быть может однажды

Гарри ухмыляется своим мыслям, возводя курок и стреляя четко в точку, миллиметром выше от головы трясущегося мужчины в погонах. Он подмигивает Луи, и тот прижимает несчастного к стене. — Так ли ты свободен, милый мистер? — П-прекратите сопротивление, иначе… — Иначе? Ты хоть стрелять-то умеешь, дорогой? — С-сейчас н-научусь… — О, какая жалость, уже нет, — он отходит в сторону, и Гарри метит точно в цель. От полицейского остаётся только тучное тело и багровая клякса — лишняя работа для уборщика. С тех пор, как Луи заимел на счету первое убийство, они многому научились. Например — одной жертвой не обойтись; грабить оружейные только ночью; после нашумевшего перекочевывать в соседний штат. Пришлось набрать команду из ребят для особо крупных планов — среди них бывший преподаватель философии в одном из не самых престижных ВУЗов Колорадо и двое влюблённых придурков, которых Луи и Гарри, впрочем, не винили. Они сами были такими, но сумели перейти черту и стать чем-то большим, чем просто парой. Они стали целым. В отличие от Луи, мимолетно прыгнувшего в машину, Гарри задержался на секунду, рассматривая разгром, который они оставили после себя. — Все в порядке? Он кивнул и улыбнулся: любовь не должна беспокоится за зря. Просто плохие предчувствия. Усаживаясь на заднее сидение, рядом с Луи, он надеялся успокоить разум и дать душе право на смиренность. Это не вина, скорее дурнота, настигшая при виде ничтожности устройства вещей. В попытке отвлечься от мысли, Гарри ухватил между пальцев непослушный локон — недавно Луи покрасился в фиолетовый, и Гарри точно знал, что это последний цвет, ведь волосы уже давно сожжены, и это причина многочисленных жалоб, но он не возражает. Это его любимый цвет. Это их любимый цвет. И чтобы подчеркнуть принадлежность, Гарри повязал на лоб бандану того же оттенка, и теперь фиолетовый — это лишь для них. — Не хочешь ничего рассказать? — А что? — Тебя что-то тревожит. — Нет, ничего, просто голова разболелась. Предплечье пронзает назойливый зуд, и Гарри отодвигает рукав ветровки, и расчесывает чуть ли не до крови кожу. На том конкретно лоскутке красуется его первая татуировка — якорь. Это было туманной ночью, когда они дрожали, прижимаясь друг к другу все крепче в каком-то грязном подвале, на холодном полу. — Я хочу сделать татуировку, — вдруг вымолвил Луи, обращаясь, будто в пустоту. — Что именно? — Не знаю. А что ты думаешь? — Я бы сделал корабль, например. — Тогда я — компас, чтобы твой корабль всегда мог вернуться домой. — В таком случае, нужен якорь, чтобы был шанс остаться. — И трос, чтобы якорь спустить. А сейчас, видя то, как Гарри расцарапывает и без того уже воспалённую руку, Луи порядком обеспокоен. — Да что с тобой такое? Заболел? — Не знаю. Просто места себе не нахожу. — Да, я тоже это заметил, — нежданно вставил слово Лиам, философ. — Что-то приближается. — Следи за дорогой, — бросил в ответ Луи, гладя по спине улёгшегося на ноги Гарри. — Не забивай голову. Они поставили мир на колени, сами того не сознавая. А тех, кто становится рабом не хотел, они застращали револьвером. Они прошли долгий путь от невинных к правителям, от героев до призраков, от трусов к разбитым, но всегда оставались верны, словно давши единожды присягу под лилейным солнечным светом. На лунных долинах, что покрыты вереском, они сковали свои души печатью, и стало слишком поздно, чтобы обернуться. И лишь тогда они отдали себе отчёт в словах, что бездумно повторяли как мантру: любовь — это война. А война — это любовь. Гарри опускает глаза. Он не может признаться: они взбирались высоко и пали так низко; они смотрели вниз на облака и летали меж звёзд, спрашивая их, что значит пустота, и в ответном мерцании видели лишь посредственность, но теперь они знают. Не было резона в их обетах — пустота всегда была в них, и это в разы тошнотворнее и потерянности, и оторванности, и разбитого сердца. Если уснувшие чувства можно разбудить, то убитые — ни в жизнь. Теперь Гарри понял: ничего не чувствовать не бывает приятным. Лучше иметь, но потерять, чем никогда не испытывать, но это совсем не тот случай. Хотя, он был бы горд заявлять, что однажды Луи был с ним. — Точно не хочешь ничего рассказать? — Ты итак знаешь все. Ты тоже чувствуешь это. Гарри был точно уверен только в этом, потому что сквозь года они улыбались в унисон, даже не видя лиц друг друга. Ведь неважно, что они видят, куда важнее то, что они переживают. Луи нахмурился и, махнув головой, перевёл взгляд на Найла. Тот перегнулся через переднее сидение, и руки его лежали на груди Зейна, а голова — на его плече. Они сладки, в то время как в Луи и Гарри осталась только горечь поражения. Они остановились в очередном хостеле, взяли три комнаты — дробность была безопасной, однако полной они допустить не могли — не могли друг без друга. Даже когда у Луи и Гарри добротно распиханы по всем карманам блестящие зелёные бумажки, они все ещё спят голыми — скорее привычка, нежели надобность — это плотно вошло в их обиход, и они все ещё услаждают усталые губы усталыми поцелуями, и все ещё облегчают потрепанные груди потрёпанными стонами. Они никогда не теряли эту вспышку в глазах — здесь был их маленький секрет. Когда наступали холода, они разжигали тысячи костров внутри, и жгучий дым обвивал их сердца, не давая погрязнуть в полной красоте. Кто-то говорил, что любовь ранит очень сильно, а кто-то, что боль эта похожа на игру. Для Луи и Гарри любовь приобретала другой смысл. Смысл, в котором «я люблю тебя» равносильно «я никогда не сделаю тебе больно». Они были готовы идти друг за другом куда угодно, даже если цена того несоразмерна. По существу, их возмущало понятие недостижимости — само бытие в широких резонах окупало все затраченное. Для Луи и Гарри один был множеством, а потому и бог постепенно стал богами. Они сами превратились в идолов в сторонних глазах. Такой любви могли бы позавидовать и Дон Кихот, и Ромео. В отличие от них, они умели любить непослушно. Стараясь успокоить дыхание, пока оргазм волнами растекался по телу, Гарри все ещё нервно треплет татуировку, на коже уже назревал волдырь. Он порывался к чувствам, он хотел хотя бы боли, но получал ничего. Ничего, эхом отзывающееся внутри. Ничего — это не противоположность чему-то, а лишь его отсутствие; у Гарри в буквальном смысле было меньше, чем ничто. Нельзя было так опрометчиво доводить эмоции до безразличия. Оттуда они уже не возвращаются. Иней осел на деревьях, лёд превратил ветки в хрупкое стекло. Зима звала снегом по крыше, и даже солнечная Калифорния не уберегла от воющей вихрями стужи. Гарри прижимается крепче и чувствует теплоту руки на тыльной стороне ладони. Они похожи на два корабля, дрейфующих на синеве тяжело вздымающегося живота, и Гарри делает все, чтобы волна не захлестнула волей случая, погнав их хлипкие судёнышки ко дну. Почему это так сложно? Он закрывает глаза, а Луи никуда не исчезает, что стирает грань между «растворяется» и «растворился». Он читает Маркеса. Гарри обнимает его сзади, в горькой надежде согреться, но это заведомо безрезультатное усилие. Мороз засел внутри. — Ты сам не свой последнее время, — Луи вальяжно перелистнул страницу смоченным заранее краешком пальца. — Я просто хочу, чтобы мы умели плавать, как дельфины. Мне видится, будто мы разрушаем все, что строим, и вместо мостов возводим стены. — Ты думаешь, это неправильно? Гарри не знает ответа, поэтому заключает Луи в маленький кокон из одеял и длинных рук, а тот, кажется, даже не против. По четыре пары носков на каждую ногу и сиреневое пончо, как символ преступления против моды, не спасли их обоих от красных носов, жалобных всхлипов и резких приступов мигрени, но оно и к лучшему — они бы не решились оставаться долго на одном месте, но нуждались именно в этом. Никогда нельзя забывать, кто они такие и где их дом, а теперь у них второсортный вагон времени, чтобы вспомнить, какая из звёзд на горизонте — Полярная.

***

Массачусетс, ставший первым летним прибежищем беспокойных бродяг, играл на контрастах. Он был серым. Здесь Гарри уже был с турне, но так и не разведал толком ничего, заучивая программу до дыр. Теперь, когда он выкинул все, вплоть до малейшего хвостика шестнадцатой, прочь из высохших мозгов, мог себе позволить спасительный глоток свободы. Их грубые ступни ласкал нежный изумруд травы, и они чувствовали себя так, будто были взращены на этом самом поле, в качестве пушных одуванчиков и огневолосых подсолнухов. Они держались за руки, как маленькие дети, и играли в пятнашки, как они же, и они не собирались жалеть о чем бы то ни было, пока у них есть здесь и сейчас и, пусть бесперспективное, но общее туманное завтра. Гарри уснул под твёрдой охраной небес, пока Луи, хватко перебирая стебельки, плёл, один за другим, прекрасные венки. Они смотрелись как крохотные короны — в таком случае, Луи был величественным королем, а Гарри — его любимой королевой. Король поднял бы любимую королеву, заснувшую на свежем лугу на руки и грациозно вынес бы к дворцу, где ее покой не потревожили бы тысячи кузнечиков. Луи же запутался в своём плаще, а дворца во мгле так и не отыскал — только грязный мотель на отшибе города. Он накрывает Гарри одеялом и укладывается рядом, силясь смежить блядские очи. Они живут от заката до заката, рискуя не умереть молодыми; для чего? Затворяют уста, чтобы чужие губы жадно разомкнули их; гасят на ночь солнце, чтобы не мешало спать. Первый человек, о ком Луи думал, проснувшись, и последний, о ком вспоминал, засыпая был причиной его счастья и причиной его боли. Сквозь навязчивые мысли, Луи важна лишь одна. Он думает, что отдаёт недостаточно, поэтому даёт про себя обет: никогда не уставать любить Гарри. И ни за что не оставлять его в покое. Быть его навечно и навсегда. Все может привести к любви, к страсти: ненависть, сожаление, благоговение, дружба, страх, равнодушие, презрение, исключая одного: благодарности. Благодарность — долг; любой честный человек выплатит долги, но любовь — не деньги. Луи не знал, на чем был построен их дом; наверное, на игральных картах, иначе непокорные ветра не качали бы их с такой силой. Гарри во сне застонал и выпустил из рук игрушку, которую обнимал. И теперь Луи точно озадачен тем, что смог полюбить такого инфантильного уёбка, но что в Гарри было — он часто забывал, что они друг другу говорили, но никогда не забыл бы то, что они вместе чувствовали. Луи приник ближе и позволил себе минуту на размышления о вечном. Он понял — нужно идти. В движении космос не так душит, как ночью, когда ворочаешься в постели, собирая одеяло в плотный комок, чтобы было кого прижимать во сне; но ещё он понял и то, что для его измотанной души осталась одна лишь услада — составить счастье того, кого он любил.