Технически невозможно

Осколки бутылки блестят, отражая огонь свечей. Драгоценная амброзия растекается по каменным плитам, источая тошнотворно сладкий аромат. Аид держит в руке пустой бокал, размышляя, расколотить ли его об пол тоже, но слепая ярость больше не подталкивает это сделать. Загрей. Упрямый мальчишка. Ворвался, осыпал вопросами, взбеленился в ответ на разумное предложение покинуть Дом, поднял голос на отца. Что теперь делать? Отдать его самовлюбленным олимпийским сволочам, пусть и под присмотром Персефоны... Или позволить ему жить с матерью в какой-нибудь глуши, прячась ото всех - разве такая жизнь под стать богам? Под стать царице и принцу? Взгляд цепляется за ее подушку на постели, и память услужливо подкидывает картинку: пшеничные волосы разметались по простыням, ясные зеленые глаза устремлены на Аида, зацелованные губы изгибаются в ободряющей улыбке. В груди что-то сжимается, туго и больно. Персефона вернулась совсем недавно - и уже снова хочет покинуть его. Больше не будет ни теплого смеха, ни травяного запаха волос, ни веры в лучшее и надежды, которые она принесла с собой. Ничего не будет, и виноват в этом он сам. И с собой она заберет еще и Загрея. Все эти годы без нее у него был хотя бы сын - проклятие и благословение в одном флаконе. Мальчишка, к которому он привязался незаметно для себя и необратимо. Это его дитя, это он о нем заботился - как мог. Это он наблюдал, как Загрей из розовощекого младенца превращается в шкодливое быстроногое несчастье, потом в нахального подростка и наконец становится тем, кто он сейчас. Это Аид обеспечивал его всем необходимым для обучения и взросления и пытался вбить в эту упрямую голову хоть немного здравого смысла. Это Аид трижды переживал ужас от потери сына и облегчение, когда тот возвращался таким же живым и наглым. И теперь он должен отдать Загрея, пусть даже его родной матери? Нет, яростно откликается нечто темное и голодное внутри. Загрей принадлежит Подземному миру, его место здесь, рядом с отцом. Если он останется, то даже уход Персефоны можно будет пережить, можно будет забывать о тоске и боли в его руках, согреваться его любовью - незаслуженной, не обусловленной ничем разумным. Но эти мысли - всего лишь проявление трусости и эгоизма, нежелания оставаться одному. Он достаточно навредил Загрею и достаточно ранил Персефону. У него нет никакого права просить их остаться. ("Можешь хоть выгнать меня из своего царства, я все равно пробьюсь обратно!") Ну что за идиот. Аид прикрывает глаза и позволяет себе представить доверчивое тепло его тела на коленях, сияющие разноцветные глаза, вкус губ - все, на что не имеет права, все, чего жаждет. "Я хочу, чтобы ты меня любил". Лучше бы ему было пожелать, чтобы любовь Аида не была такой ущербной. Что Загрей себе напридумывал? Что Аид сможет разом преодолеть все дурные привычки, преодолеть самого себя, отбросить ради него гордыню? Возможно, он и хотел бы это сделать, но все, что ему удавалось в прошлом - секс и крохотные, почти незаметные попытки примириться, вроде проклятого портрета на доске почета. Аид понятия не имеет, чего хочет от него сын - ясно только, что не этого. *** Тени проклятых, которых Загрей пачками отправляет в Стикс, только распаляют гнев, под кипящей поверхностью которого безнадежность ждет, когда он выдохнется и окажется в ее власти. Отец снова его не услышал, не захотел услышать. Какая разница, что чувствует сам Загрей, если можно все решить за него? И ладно бы Аид думал только о Персефоне и пытался подсунуть ей сына как утешительный приз, но ведь он, похоже, и впрямь считает, что оказывает ему услугу! После всех раз, когда Загрей признавался, как ему нужен отец, как он его любит, этот старый упрямец все еще уверен, что это ничего не значит и правильно будет сделать их обоих несчастными. Загрей с рычанием пришпиливает к полу последнего разбойника в зале и врывается в следующий с копьем наперевес. Но вместо врагов здесь расположился Харон. Загрей делает несколько глубоких вдохов и немного успокаивается. - Эм, привет, - он опускает оружие. Харон склоняет голову в ответном приветствии. Загрей разглядывает ассортимент магазинчика, но в этот раз он был слишком занят уничтожением противников, чтобы собирать оболы. - Прости, я на мели. Харон кивает и издает скрипучий вопросительный звук. - План изменился, приятель. Я остаюсь. Харон одобрительно кивает. Загрей задается вопросом, что стигийскому лодочнику известно о сложившейся ситуации. Скелли наверняка поделился с боссом всем, что знал - при условии, что знал хоть что-то... Ладно, от этого можно и умом тронуться. Главное, что Харон все еще готов ему помогать и, похоже, рад, что Загрей больше не хочет покинуть Подземный мир. - Это ведь ты отправил ко мне Гермеса? Харон утвердительно хрипит. - Спасибо. Загрей переводит взгляд на закрытый проход дальше. За ним должна быть одна из фурий. Кто на этот раз? Есть только один способ узнать. - Давненько тебя не было, паршивец, - ухмыляется Алекто, обнажая острые треугольные зубы. Позади Загрея опускается створка двери, отрезая его от остального лабиринта. - Что, папаша запер тебя где-нибудь в глубинах Тартара, но ты сорвался с цепи? - Именно так, - отзывается Загрей. При упоминании отца его захлестывает раздражение. - И мне очень не терпится наружу. - А мне не терпится увидеть, как ты корчишься от боли! - Алекто - не любительница долгих бесед. Не тратя времени, она набрасывается на Загрея. Щелкает бич, задевая его самым кончиком и пуская кровь. Загрей не уступает фурии ни в силе, ни в ловкости, однако проснувшаяся кровожадность делает его неосторожным. Он отвлекается на проклятых, которых Алекто призвала на помощь, - и это оказывается ошибкой. Бич обвивается вокруг него, сдирая кожу с открытых участков тела, но обжигающая боль только подстёгивает. Он вдруг жалеет, что не выбрал перчатки - тогда можно было бы впечатать кулак в оскаленное лицо Алекто. Она бьет локтем ему в челюсть сбоку. В голове звенит, он едва не напарывается на шипастую ловушку, пока отступает под прикрытие колонны. Там Загрей выплевывает зуб и вскидывается, выставляя копье навстречу взявшей к нему разбег фурии. Та успевает затормозить, но он успевает сместить наконечник Вараты. Тот с хрустом пробивает крыло, разрывая перепонку и ломая кости. Алекто падает, не успев сгруппироваться, и Загрей пробивает ее бок. Он успевает вонзить копье в изрыгающую проклятия противницу еще несколько раз, прежде чем ее наконец уносит Стикс. Тишина бьет по ушам. Загрей опирается на Варату, тяжело дыша, и в голове постепенно проясняется. Поистине, дар Ареса, наложенный на собственную ярость, дает страшные всходы. Но Алекто переживет. Он ковыляет к выходу, шипя от боли. Подъемник доставляет его в Асфодель. Перед тем, как выйти в готовую принять его в свои объятия жару, Загрей жадно пьет из исцеляющего фонтана и долго стоит, разглядывая крутящиеся шестеренки механизмов. Он почти надеется, что отец не выйдет встретить его перед храмом. Что он ему наговорил? Зачем устроил истерику, как ребенок? Да, Аид опять пытается пожертвовать своим счастьем во благо тех, кто ему дорог (хоть Загрею и до сих пор сложно включать себя в их число), и это глупо. Но ведь и сам Загрей пытался проделать то же самое, когда сбежал. Определенно, они друг друга стоят. Он встряхивает головой и идет дальше. Раз уж начал обход, надо его закончить. В Асфоделе первым ему попадается дар Деметры. Загрей не слишком хочет брать дары - Ареса хватило, - да и теперь ему легко обойтись без них. Но бабушка может сказать что-то полезное, например, намекнуть, какую причину назвала ей Персефона, чтобы вернуться в Подземный мир раньше намеченного срока. - Олимп, я принимаю это послание. - Не глупи, маленький росточек, - напутствует его призрачный образ богини времен года. - Я знаю, что такое тосковать по моей Коре, и я знаю, каким невыносимым может быть твой отец. Но это не повод убегать из дома, тем более что поверхность так ужасно на тебя влияет! Надеюсь, моей дочери удастся тебя вразумить. Загрей хмыкает, задумчиво потирая подбородок. Значит, мама сказала Деметре часть правды. Вот только если та узнает, что он каким-то образом оказался на устроенной Аресом войне, объяснить это будет непросто. Надо поговорить об этом с мамой, чтобы обменяться информацией и решить, какую ложь скормить Деметре дальше. Его колет смутное чувство, смесь вины и тоски. Что они за семья такая, если они постоянно друг с другом неискренни? Мама врет Деметре, он сам обманывал маму и спал за ее спиной с отцом, который много лет лгал ему о маме... Голова кругом. Но надо продолжать путь. Оставшиеся несколько островков Асфоделя, Элизиум - теперь, пробыв на поверхности почти неделю, он видит, насколько непохожи здешние призрачные поляны на мир живых… Он смывает с себя чужие благословения перед тем, как выйти в храм. Даже самый незначительный след влияния олимпийских богов кажется ему неуместным в грядущей схватке с отцом - это только между ними двумя, и он не хочет вмешивать никого другого. Цербер скулит, взволнованно виляя хвостом. - Не бойся, дружок, никуда я больше не денусь, - обещает Загрей. - Отец снаружи? Цербер лает - при желании можно счесть это утвердительным ответом. - Тогда пойду раздобуду тебе твой любимый деликатес. Он разделывается с наводнившей храм нечистью в тесных комнатках, заливая их чужой кровью. После перерыва к нему возвращается брезгливость: крысы довольно противные, да и сатиры с их тупой свирепостью недалеко от них ушли. Но как минимум сатиры точно разумны, иначе как бы они прорыли эти тоннели? Да и письмена на стенах, хоть Загрей и не может их прочитать, тоже наверняка высекли они. Интересно, сколько столетий у них ушло, чтобы построить такую разветвленную сеть тоннелей, укрепить стены, соорудить ловушки? И зачем? Многовато мороки для того, чтобы просто позлить Аида. Удача улыбается Загрею: ему недолго приходится блуждать, отбиваясь от стаек врагов. Обнаружив плотно набитый чьими-то останками мешок, он собирается уйти, но вдруг замечает промелькнувшую тень за решеткой в дальней стене. Приблизившись, он видит, что за железными прутьями пролегает еще один тоннель. Да сколько же их тут? Наверное, какие-то из них ведут к поверхности - должны же паразиты откуда-то лезть. Или у них логово где-то под землей? Он мог бы пробить стену и посмотреть, куда сможет попасть, но сейчас его больше заботит встреча с отцом. Ждет ли он сына на обычном месте? Нападет ли без лишних слов или сперва посмеется над тем, как отчаянно тот жаждет его любви? Загрей отворачивается от решетки и возвращается к Церберу. Тот охотно хватает предложенный его вниманию мешок, клыкастые пасти истекают слюной, но, перед тем как уйти, он с минуту тревожно тычется влажными носами в Загрея. - Честное слово, я ненадолго, - заверяет его тот, и адский страж нехотя позволяет ему пройти дальше. Двери храма открываются, выпуская Загрея в холодный наружный мир, залитый лунным светом. Закутанная в алый плащ фигура стоит спиной к Загрею - красное на белом, капля крови, инородная на безжизненном полотне снега. Почему-то сейчас он не выглядит грозным. Есть вещи, перед которыми даже царь Подземного мира кажется маленьким и ничтожным. Например, море, отразившее в себе огромный купол неба и дрожащую, идущую рябью полную луну. Или одиночество. Аид был одинок все время, сколько Загрей себя помнит. Вокруг него самого всегда были другие: Никта, Ахиллес, Танатос, Гипнос, Мегера. Отец же не подпускал к себе никого. Почему? Потому что считал других ниже себя? Потому что так было проще? Или ему не нужен был никто, кроме мамы? Загрей идет вперед, преодолевая робость. Хорошо бы все, что он наговорил отцу в его покоях, осталось внизу, в Тартаре, но не в его власти это обеспечить. - Всё-таки решил сбежать? - интересуется Аид. Не дождешься, хочет крикнуть Загрей, но сдерживается. - Нет. Просто подумал, что твоим владениям не помешает инспекция. - Это правда, - вдруг соглашается Аид. - По результатам твоих проверок было устранено много недочетов в нашей системе безопасности, но еще больше ждут своего часа. - Ну вот, а ты гонишь ценного сотрудника, - фыркает Загрей, на самом деле смятенный его словами: ему казалось, что его работа довольно бесполезна. - Ты знаешь, почему я тебя гоню. Покончим с этим, у меня много работы. Значит, отец тоже остыл - немудрено, на таком-то морозе - и действительно решил проигнорировать то, что Загрей ему высказал. Это к лучшему, так откуда разочарование? Отработанным за предыдущие сотни раз движением Аид сбрасывает осыпающийся искрами и пеплом плащ. Унизанные перстнями пальцы смыкаются на рукояти возникшего в них копья. В лице и позе Аида читается мрачная решимость без энтузиазма. Он просто выполняет свой долг. Загрей тоже призывает Варату. Теперь выбор оружия кажется ему неудачным. Он больше не горит желанием убить отца, а разрезать его на куски и сбросить в глубины Тартара и вовсе никогда не хотел. Сожаления не мешают Загрею принять стойку и привычно увернуться от удара. - Не вижу на тебе благословений твоей проклятой родни, - Аид ловит его атаку лезвием Гигароса и шагает вперед, напирая и заставляя Загрея проехаться по снегу. Загрей поспешно разрывает контакт и подныривает под отцовским оружием, уходя на безопасное расстояние. - Они и твоя родня. Я избавился от даров перед тем, как выйти к тебе, - он шагает в сторону, не сводя глаз с Аида. - Зачем? Они медленно кружат друг напротив друга, не атакуя и не раскрываясь. - Не хотел их в это втягивать. То, что мы делаем и о чем говорим, их не касается. - Необычно для тебя. Обычно ты впутываешь в свои дела каждого встречного, - выплевывает Аид. Они обмениваются несколькими ударами. Загрей до хруста ребер впечатывается боком обломок колонны, чтобы не быть пронзенным насквозь, но зато ему удается оставить колотую рану на спине отца - недостаточно глубокую, чтобы можно было засчитать себе победу, но сковывающую движения. Ледяной воздух режет легкие. Во рту сухо, пульс стучит в висках. Загрей чувствует досаду, а не азарт. Иногда схватки с отцом бывали веселыми - словно тренировочные бои, если забыть о неизбежном финале. Сегодня необходимость велит Аиду нападать, а Загрею - защищаться, и никому из них это не приносит удовольствия. - Что нужно, чтобы ты поступил правильно? - Аид устало отбивает выпад Загрея. - Для меня правильно остаться. И донести до мамы, что ты не чудовище. Пока не получилось, но я попробую снова. Аид только фыркает: - Не трать время. Она не простит меня и будет права. Зубцы Гигароса рассекают воздух, Загрей отскакивает и беспомощно пинает снег. - Но я не понимаю! Что такого ужасного в том, что мы хотим друг друга? - Это покушение на саму суть семьи. - Даже если и так, это лучше, чем та семья, которая у нас была раньше! - А сейчас у тебя появился более заманчивый вариант... который ты не ценишь! - Аид почти выбивает Варату из его рук. - Все, что тебе нужно - не отвергать доброту царицы! Неужели это так сложно? - Почему ты не слышишь, что я хочу другого? Отец исчезает, и Загрей нетерпеливо вертит головой по сторонам, гадая, где он возникнет. На миг мелькает мысль, что он вообще не появится, что он пропал с концами. Но, конечно же, ещё через секунду приходится уходить с траектории удара его копья. - Даже если ты получишь то, что хочешь, оно тебе надоест, мальчик. Рано или поздно ты поймёшь, что я вовсе не то, что тебе нужно. - Ты так уверен? - Загрей наносит укол Варатой, Аид избегает его, и уклоняться приходится уже Загрею. От каждого движения ломит ребра. - Да. - Если ты всерьез думаешь, что я разочаруюсь и уйду... - "то ты полный придурок". - То почему бы тебе не позволить мне это сделать? - Загрей переносится на противоположный край их арены, чтобы было время договорить: - Все, что от тебя требуется - быть собой. Даже если мы снова окажемся в одной постели, что с того? Трахаться со мной тебе нравилось. Мама, как ты сам говоришь, уже и так тебя не простит. Аид не торопится приближаться. - Что насчет тебя, мальчишка? Она настолько тебе безразлична? - Не безразлична. Я люблю ее, но... я рос с тобой! - выкрикивает Загрей, не сводя глаз с замершего отца. - Я с рождения бился в закрытые двери - и вот наконец ты подпустил меня ближе. Ты правда ожидаешь, что я могу сдаться - после того, как увидел, каким ты умеешь быть? - Царица... - Ее не было рядом. Я не знал о ней. Я тянулся не к ней, - Загрей едва сдерживает дрожь в голосе, потому что признавать вслух, как сильно он нуждался в отце, даже если и не показывал этого, страшно. И ноет каждая рана, полученная, когда он еще ребенком из кожи вон лез, чтобы получить одобрение Аида - а тот видел только недочеты, у того вечно не было времени, ему не нравилось, что у Загрея красная человеческая кровь, что он смеет требовать внимания к себе, что не может и не хочет заниматься бумагами... Он так вязнет в воспоминаниях, что слышит голос Аида как сквозь стену: - То, что происходит между нами, должно прекратиться. Ты должен уйти с ней. Она ненавидит меня и это место, но не может оставить тебя. Облегчи ее страдания. Для тебя самого так тоже будет лучше. - Когда я хотел сбежать, ты всеми силами меня удерживал, а теперь, когда хочу остаться, гонишь из дома. Ну и кто кому идет наперекор? - горько усмехается Загрей. - Ты нужен мне. Я не хочу уходить. После ощутимой паузы Аид настаивает: - Если не ради себя, то сделай это ради матери. Помоги ей уйти. Загрей мотает головой. - Упрямый мальчишка... - утомленно говорит Аид и идет к Загрею, неумолимо, но без спешки надвигаясь с копьем наизготовку. У Загрея достаточно времени, чтобы подготовиться к удару, но ему тошно от положения дел. Пропади оно все пропадом. Он устал от вечного "убей или будь убитым". От цикла насилия, которое они возвели в ранг семейного развлечения. Когда-то их поединки имели четкую цель: одному нужно было уйти, другому - остановить его. Потом Загрей выплескивал в них свою обиду и гнев. Но теперь ему необходимо другое. - Если что-то и неправильно, то все это, - Загрей обводит свободной рукой истоптанную их ногами площадку. - Можешь считать меня слабаком и трусом, отец, но я больше не могу в этом участвовать. Он разжимает ладонь, позволяя Варате упасть в снег - довольно с Вечного копья отцеубийств. - Надеешься на пощаду? - поднимает бровь Аид. - Мне все равно. Но я не хочу с тобой драться. Не так. - Это твоя работа, мальчик, - Аид упирает зубцы собственного оружия в его живот. Еще немного - и Загрей будет собирать собственные внутренности. - Твой Гигарос мне уже как родной, учитывая, сколько раз он купался в моей крови, - вяло усмехается Загрей, с тоской глядя в алые глаза. - Как ты там говорил? Мы боги, убивать друг друга - наш удел. Так чего ты ждешь? Клинки копья обжигают холодом даже сквозь хитон. Ледяной ветер выстуживает из тела тепло и жизнь по крупице - будто морозу под силу убить бога. Загрей машинально отсчитывает удары своего загнанно частящего сердца и на двадцатом не выдерживает: - Отец? - уж лучше опять Стикс, чем стоять здесь и надеяться непонятно на что. Аид делает глубокий вдох и развоплощает оружие. - Ты проиграл. Пошли домой, - он протягивает Загрею руку. Тот долго смотрит на нее, пытаясь уложить это предложение в голове, в которой крутятся два слова: мир перевернулся. Тихо шипит, обращаясь в пар, снег под их ногами. Ветер тоненько воет в балюстрадах балконов под самой крышей храма. Спохватившись, Загрей поспешно вкладывает в чужую руку свою. Она выглядит детской в огромной ладони отца, и это одновременно и раздражает, и заставляет сердце замирать. Аид переносит их не в Дом, а в зал с исцеляющим фонтаном - тот самый, который Загрей когда-то заказал построить в Тартаре. Здесь Аид отпускает сына - очень жаль, тому нравилось, что он держал его руку в своей. Чувствуя, как тает ощущение отцовского прикосновения, Загрей смотрит, как Аид зачерпывает и пьет воду. Чары фонтана действуют немедленно. Загрей, как загипнотизированный, наблюдает за исчезновением раны, глубоко взрезавшей мышцы спины: сначала стягиваются в тонкую нитку края, потом темная линия начинает бледнеть, пока не выцветает совсем. - Тебе нужно особое приглашение? - интересуется Аид, оборачиваясь, и Загрей вдруг замечает, как ноют его собственные ушибы и порезы - а еще пара ребер не то треснули, не то и вовсе сломаны. Он подходит и тоже пьет прохладную чистую воду - она освежает после схватки и восстанавливает его натерпевшееся за побег тело. - Это первый раз, когда ты меня не убил, хотя мог, - Загрей потягивается, наслаждаясь отсутствием боли. - Я приятно удивлен. Почему ты оставил меня в живых? - Я уподобился своему отцу и прочим титанам, поднявшим оружие на своих детей, - Аид скрещивает руки на груди и морщится. - Ты уподобился мне в желании повергнуть родителя. Возможно, пришла пора прекратить бесконечно проигрывать этот сценарий. Загрей не может сдержать улыбки: - Не понимаю, почему ты думаешь, что я в тебе разочаруюсь. Твоя худшая сторона меня не удивит, я слишком много раз с ней встречался. Но кроме нее в тебе много того, что я раньше не видел, и я счастлив, что ты решил мне это показать. Интересно, ты пытаешься убедить меня, что ты хуже, чем есть, или и сам так считаешь? - Тебе действительно достаточно того, что я тебя вожделею? - Аид смотрит на него скептически. - Нет. Это приятно, но этого слишком мало. К счастью, твое вожделение сопровождается еще и заботой, беспокойством о моем будущем и трогательным страхом меня потерять, - Загрей широко ухмыляется, видя, как отец хмурится, пытаясь выглядеть грозным, а не смущенным. - И прежде чем ты запаникуешь и начнешь все отрицать, потому что тебе трудно признать собственные чувства, подумай вот о чем. Это нормально: любить своего ребенка. В этом нет ничего постыдного, даже для сурового царя Подземного мира. У Аида такое лицо, будто его уличили в преступлении. - Отец... Ты лучше, чем о себе думаешь. Загрей шагает вперед и обхватывает его за пояс, утыкаясь лицом в грудь. Аид каменеет, и Загрей, ожидая, когда его оттолкнут, внутренне смиряется с тем, что прочувствованная речь, похоже, не достигла своей цели. Ничего, ему не привыкать, потом можно попробовать снова. - Почему ты так в меня веришь? - спрашивает Аид, и Загрей сам обмирает, когда между лопаток ложится тяжелая рука. - Я подведу тебя, мальчик. Я всегда тебя подводил. Моя проклятая гордость... Я не изменюсь. Я всегда был главной помехой для самого себя. - Возможно дело не в том, чтобы измениться, а в том, чтобы вытащить на поверхность то, что уже есть и что ты по привычке пытаешься подавить, - Загрей улыбается в его хитон. - Ты даже сейчас заботишься обо мне. Разве не видишь сам? Я знаю, что тебе будет трудно перестроиться. Я готов к твоему дурному настроению, которое ты неизбежно будешь срывать на всех, и на мне в первую очередь, к твоим мукам вины и отказам... Меня это не разочарует, пока я буду видеть, что ты стараешься что-то наладить между нами. Я тоже буду стараться. Я же тебя люблю. - Я не такой, как ты себе нафантазировал. - Скорее всего. Но я хочу тебя узнать. Позволь мне, отец. Пожалуйста. - Ты заслуживаешь лучшего. Нормальных отношений, которые не будут тебе вредить. - Не тебе решать, чего я заслуживаю. И ты не вредишь мне, когда проявляешь свои чувства так, как умеешь, - Загрей обнимает его крепче, пытаясь передать часть своей уверенности. Если отец услышит и примет хоть что-то из того, что он сказал, это уже будет огромный успех. - Я люблю тебя не так, как положено, - обречённо произносит Аид. Загрей почти начинает возражать: кем положено? Какая разница? Но потом осознает, что именно услышал. Аид сказал, что любит его - обыденно, как само собой разумеющееся. Загрей вздыхает счастливо и беззвучно. Стылую мерзлоту между ребер, с которой он уже смирился, заполняет свет, жар, нежность, надежда. Словно туда, где было пусто и темно, положили осколок солнца, и Загрей начал отогреваться в его лучах, и все перестало казаться серым и бессмысленным. Он вдруг с новой ясностью чувствует большое теплое тело, к которому притиснут, уют объятия, учащенное биение отцовского сердца - волнуется? Ему неловко? Загрей чуть отстраняется - ладони на его спине вздрагивают, держат уже не так крепко, готовые отпустить, но он хочет не этого. Он запрокидывает голову, глядя наверх, и протягивает одну руку к лицу Аида, чтобы коснуться там, где оно не прикрыто шлемом. - С чего ты взял, что твоя любовь ужасна и разрушительна? - он обводит пальцами подбородок, скользит по контуру челюсти под усами. - Отпусти себя. Сделай то, что хочется, а не то, что надо кому-то другому, пусть даже и маме... Упоминание матери было лишним. Аид вздыхает и убирает руки с его спины, отступая назад. На смену теплу там, где он касался Загрея, приходит холод, и Загрей с трудом давит порыв шагнуть к отцу, не отпускать, но это было бы чересчур. Они и так сильно продвинулись. Терпение, терпение... Загрею его всегда не хватало. - Нам пора, - говорит Аид, дотрагивается до плеча сына, и они оказываются в административном зале. Тени испуганно замирают, когда повелитель идет к выходу мимо их столов. Глядя ему в спину, Загрей закусывает губу. Персефона - замечательная, добрая, прекрасная... почти чужая. И отец, который, как выяснилось, не просто терпел его в Доме все эти годы, но и дорожил сыном на свой лад. Загрей уже сделал выбор - возможно, безрассудный и эгоистичный, но иной был невозможен. Когда он только решался на первый побег, когда представлял себе мать, он мечтал ощутить, каково это - быть любимым хоть кем-то из родителей. Кто мог знать, что его уход так подействует на отца? Кто мог знать, что тому не все равно - настолько не все равно? С тех пор как Загрей впервые почувствовал себя нужным и важным для него, жажда испытать это снова не утихала ни на миг. Его выбор был очевиден, но для Аида явно важнее Персефона - они женаты, их любовь длилась столетия до того, как Загрей появился на свет. Его самого не существовало бы без этой любви. Так какое право он имеет углублять раскол между родителями? Тоска и неуверенность вновь оседают тяжестью в груди. Загрей сам не замечает, как оказывается на пустующем Западном балконе. Стиснув пальцы на перилах ограды, он смотрит на мерно текущий Стикс, но не находит успокоения в равнодушном постоянстве течения. Как бы ни утешала его Никта, он все равно чувствует себя подлецом.