Технически невозможно

Когда Загрея начинает тошнить от созерцания Стикса и самоедства, он отлепляется от перил балкона и бредет в приемную. Отца лучше не трогать, пусть займется своими делами и переварит все, о чем они говорили. А пока можно, например, выпить и поболтать с теми членами Дома, кого он еще не видел после возвращения. Он уже собирается свернуть в комнату отдыха, но, увидев сквозь решетчатую дверь в сад мать, хлопочущую над цветочной клумбой, не может справиться с угрызениями совести. Да и Деметру тоже стоит обсудить. - Загрей! - улыбка Персефоны бьет под дых. Она не должна так ему улыбаться. Он доставил ей столько неприятностей, дал надежду на счастливую жизнь с семьей, только чтобы ее уничтожить. Ему хочется извиниться, но это бессмысленно, потому что он все равно не сможет отказаться от отца. Слова застревают у него в горле. - Выглядишь грустным, - Персефона касается его плеча. - Что-то случилось? - Нет, мама. То есть, да... - Загрей задевает рукой растущий рядом куст и вскрикивает от боли, напоровшись пальцем на колючку. - Сильно поранился? - Персефона обхватывает его пострадавшую руку своими и хмурится, хотя ранка крошечная. - Пустяки, мама, - он вытягивает ладонь из ее рук. Капля крови, набухшая на месте укола, соскальзывает в траву. Загрей засовывает палец в рот. - Роза, - вдруг говорит Персефона, глядя вниз: под их ногами распустился багряный цветок, которого пару секунд назад не было. - Я ее не сажала. Неужели из твоей крови? - Сейчас проверим, - ранка от колючки уже начала затягиваться, так что Загрею приходится укусить себя за предплечье. Он переворачивает руку и нетерпеливо давит на кожу вокруг укуса, чтобы капля побыстрее сорвалась на землю. - Загрей, - странным тоном произносит Персефона. - Что? О, смотри! - когда его кровь касается земли, оттуда пробивается тонкий зеленый росток, крепнущий с каждым мгновением. - Не нужно было ранить себя. - Это пустяк. Меня каждый раз снаружи так отделывают... - Загрей осекается, осознав, что матери лучше об этом не задумываться, но уже поздно. - Я знаю, - Персефона мрачнеет. Розы забыты. - Помню, каким ты ко мне добирался тогда, на поверхности. - Ничего страшного в этом нет. Достаточно умереть или исцелиться, и я как новенький. - На это я тоже закрывала глаза из-за Аида. На то, через что ты проходишь каждый побег. Я должна была остановить это сразу же, как вернулась. - Глупости. Чем бы я тогда занимался? Да и что за жизнь без боли? - Типичная для Подземного мира точка зрения, - вздыхает Персефона. - Постой, ты ведь еще не проводил обходов с тех пор, как вернулся? - Вообще-то я об этом и хотел поговорить, - Загрей тревожно переминается с ноги на ногу. - Я успел пробежаться по отцовским владениям, и бабушка сказала... похоже, она думает, что я пытался последовать за тобой. Персефона кивает: - Мне требовалась причина, почему я должна вернуться раньше оговоренного срока. Твой отец толком ничего не объяснил в письме, только сообщил, что ты где-то на поверхности - конечно, я захотела во всем разобраться... Но, если бы я сказала все, как есть, моя мать вмешалась бы, а я этого не хотела. Я сказала ей, что ты затосковал в разлуке, поругался с отцом и всерьез пытаешься сбежать. Но поверхность вредит тебе, если ты задерживаешься там слишком долго, и тебя надо отговорить от этого издевательства над собой... Не самая изящная ложь, но придумывать пришлось быстро. - Бабушка не обиделась, что ты так рано ее оставила? - Ну... предполагалось, что я задержусь здесь ненадолго, а потом снова присоединюсь к ней на Олимпе. - Так тебе скоро придется уйти? - Не так уж скоро: я собираюсь написать матери, что ты в результате побегов сильно заболел, и я сижу у твоей постели. Пара недель у нас будет. - Но я совсем недавно совершал обход и брал дары Ареса, Деметры и остальных. Странное поведение для больного. - Это можно объяснить тем, что тебе ненадолго стало лучше. Ты как преданный работник Дома решил вернуться к своим обязанностям, толком не выздоровев, а потом совсем слег, - рассуждает Персефона. - Только не делай так больше. Прости, я так рада была видеть тебя живым и здоровым, что забыла предупредить. Боюсь, пока я здесь, тебе придется приостановить обходы. - Я могу совершать их и без помощи Олимпа. Когда я спускался во Мглу, она не только помогла мне с поверхностью, но и раскрыла мои силы. - Погоди, что за Мгла? Твой отец упоминал, что ты обратился за помощью к кому-то из хтонических богов, но подробностей я не знаю. - О, это не очень захватывающая история, - пожимает плечами Загрей, стараясь не вспоминать плотную холодную темноту. - Я спросил у Первородного Хаоса, как мне избавиться от притяжения Стикса, и тот отправил меня к своей прародительнице. Та оказалась настолько добра, что еще и помогла мне по-настоящему стать богом крови, - главное - не думать о том, что для этого ему пришлось умереть. - Я еще не до конца понял, что это значит, но чувствую, что стал сильнее. На поверхности я пытался благословлять смертных... - Загрей рассказывает о собственном вкладе в ход войны. Глаза Персефоны сияют, когда он описывает свои скромные успехи. - Какой же ты молодец, - с непонятной ему гордостью улыбается она. - Но я не сделал ничего особенного и, честно говоря, даже не уверен, что мои благословения хоть чем-то помогали. - Ну-ну, не принижай себя. То, что ты разобрался, как их выдавать, уже немалое достижение. Остальное придет с практикой. Кроме того, ты придумал, чем можешь быть полезен Асклепию. Я уже не говорю о том, что ты выбрал помочь раненым, хотя мог бы присоединиться к Аресу. У тебя доброе сердце, мой сын. Многим богам этого не хватает - им следовало бы перенять у тебя немного сочувствия к людям. Загрей смущенно опускает глаза. Она им гордится. Она хвалит его. А он совсем недавно умолял отца быть с ним и доказывал, что тот для него важнее, чем недавно обретенная мать. Чтобы отвлечься от вновь нарастающего чувства вины, он пытается сосредоточиться на насущных проблемах: - Если Асклепий или Арес расскажут Деметре, где видели меня... - Мать почти ни с кем не общается, - с сомнением тянет Персефона. - А если такое и случится, мы выкрутимся. Хорошо, что олимпийцы почти ничего не знают о том, как работает притяжение Стикса! - Так много лжи... - Да, я тоже не в восторге. Но мы не можем рассказать матери всю правду, она и без того ненавидит Аида. Если она узнает еще и о том, что он делал с тобой, боюсь даже вообразить ее гнев - причем она обрушит его не только на виновника, но и на весь Подземный мир. Вот, опять. Персефона считает, что это отец с ним что-то "делал", причем непременно что-то плохое. Неудивительно, учитывая их отношения в прошлом, но как она может всерьез считать Аида... кем? Насильником? Растлителем? Она же знает, какой он на самом деле. Да и Загрей не ребенок и способен за себя постоять. - Почему Деметру должно это разгневать? - спрашивает он, подавляя раздражение. - Потому что твой отец поступает неправильно, даже если тебе пока сложно это понять, - Персефона касается руки Загрея, и тот еле терпит, чтобы не отшатнуться. - Может, он и заслуживает кары, но я не хочу, чтобы из-за его эгоизма пострадали другие. Пусть остаётся здесь, в Тартаре, где ему самое место. Ну а мой долг - вытащить тебя из этого и помочь тебе начать новую жизнь. Загрей больше не может слушать, как она строит несбыточные планы. - Я должен тебе кое-что сказать, - говорит он. - Я не уйду с тобой, мама. Может, я когда-нибудь и навещу Деметру и других родственников, но не останусь на Олимпе. И жить отдельно от всех вместе с тобой тоже не буду. У меня есть дом, и мне здесь нравится. - Но твой отец... - Я хочу быть с ним, - жестко говорит Загрей, и Персефона настороженно уточняет: - Ты ведь имеешь в виду как с членом семьи? - Не только, - Загрей с трудом выдерживает ее недоверчивый взгляд. - Я знаю, это гадко по отношению к тебе, и мне жаль. Я пытался остановиться, я затем и уходил на поверхность - чтобы вы могли быть вместе, а я бы не лез. Но я не смог. И уберечь тебя от всего этого не смог. Персефона сникает, но почти сразу же выпрямляется, притворяясь, что все в порядке. - Я не хрупкий цветочек, чтобы меня от чего-то беречь. О, Загрей, - она гладит его по щеке - ему хочется закричать. Почему она все еще добра к нему? - Мне так жаль, что меня не было с тобой так долго. Я бы так хотела повернуть время вспять, не уходить из Подземного мира, растить тебя и не позволять Аиду быть к тебе жестоким. Тогда мы были бы дружной счастливой семьей. Черты ее лица расплываются перед глазами Загрея. Он моргает, пытаясь сдержать слезы. Персефона притягивает его к себе. Он позволяет ей ненадолго обнять себя, потом мягко отстраняет ее руки. Она все ещё не понимает, как ужасно он поступает по отношению к ней. Но ведь если она поймет... Не получится ли так, что она потеряет одну из главных причин остаться здесь? - Я вижу, что ты злишься на отца, - осторожно говорит он. - Но ведь ты все еще его любишь? - Не знаю, - Персефона морщится, как от боли. - Когда я возвращалась, то еще не знала, насколько сильно он навредил тебе. Не знала, какой он. Сейчас я люблю скорее воспоминания и свои иллюзии о нем, чем его самого. Ужас ледяной змеей ползет вдоль позвоночника Загрея. Может, мама и не разлюбила отца совсем, но она на грани. Что он наделал? Как это исправить? Внутренний голос ядовито нашёптывает: а надо ли исправлять? Пусть она даже и уйдет - ничего страшного, это можно пережить, лишь бы отец не отвернулся. Заглушая отвращение к себе, Загрей быстро говорит: - Он вовсе не так плох. И ты ему дорога. - Давай не будем об этом, - просит Персефона таким тоном, что Загрею ничего не остается, кроме как послушаться. Они неловко молчат. - У нас есть еще пара недель, - она улыбается ненастоящей, натянутой улыбкой. - Возможно, ты еще передумаешь... Загрей качает головой и уходит. Снова хочется кого-нибудь убить. *** Как обычно, забег по мирам мертвых помогает взять себя в руки. В храм Загрей попадает уже успокоившимся и с твердым намерением прогуляться по незнакомым тоннелям. Та решетка - не единственная, за которой их видно, и ему даже не приходится искать зал, где он был в прошлый раз. От удара Мальфоном в стене появляется солидная дыра. Выбитые из кладки камни осыпаются на ту сторону. Вдохновленный успехом, он расширяет проем, пока он не становится достаточно широким, чтобы туда пролезть. Этот тоннель не такой ухоженный, как те, к которым он привык. Стены земляные, укрепленные деревянными опорами и оплетенные корнями, с факелами, развешанными через равные промежутки. Загрей вертит головой, определяясь, куда идти - он стоит посреди прохода, тянущегося и налево, и направо. Доверившись интуиции, он сворачивает вправо и некоторое время просто идет, стараясь ступать потише и напряженно прислушиваясь. Издалека доносятся какие-то звуки, но пока сложно определить, что там происходит. Тоннель выводит Загрея в просторную комнату, больше похожую на пещеру. Здесь в центре разожжен очаг, над ним висит массивный котел, а вокруг, стоя, сидя или лежа на циновках и шкурах, постеленных на полу, расположилось не меньше дюжины сатиров, занятых своими делами. Кто-то спит, пара присматривает за котлом, время от времени помешивая то, что там готовится, один вырезает из дерева что-то похожее на статуэтку, еще несколько обмакивают длинные иглы в чашу, содержимого которой Загрей не видит, но готов поклясться именем отца, что там яд. Загрей недолго остается незамеченным. Сатир со статуэткой поднимает голову и смотрит прямо на него. Туповатое расслабленное лицо искажается злостью, и сатир издает гортанный звук, привлекая внимание сородичей. Те подскакивают со своих мест, в Загрея летят иглы и недоделанная статуэтка, и ему приходится защищаться. Через пару минут он единственный остается на ногах. Большинство противников лежат на полу без движения - в отключке или мертвы, - еще несколько сбежали, еще один бьется на полу, завывая от боли: Загрей сломал ему ногу. Или обе ноги. Картина вызывает в нем сожаление. Они не были готовы к нападению. Но, с другой стороны, никто не просил их селиться под храмом. Не связывались бы с богами - были бы целы и невредимы. Загрей двигается дальше. Тоннелей много, целая сеть, и он быстро понимает, что заблудился. Он наталкивается на пещеры, подобные первой, уничтожает немногочисленных здесь беспокойников и змеиные кристаллы, давит ногами мелких грызунов. Однажды он проходит через тщательно отделанную комнату, посреди которой высятся деревянные идолы, изображающие крыс, гигантских и не очень, с непонятными знаками, вырезанными у подножия. Вокруг стоят грубо сколоченные скамейки - похоже, культисты здесь молятся. Пути назад Загрей отыскать бы не смог, даже если бы захотел. Он бродит здесь уже целую вечность, не встретив ни одного достойного противника: да, он сразил пару особенно здоровенных крыс, но больше ничего интересного. Даже ловушек почти нет: наверное, сатиры не думали, что тут окажется кто-то посторонний, сумев миновать хорошо защищенные тоннели, непосредственно соприкасающиеся с храмом. Когда Загрей уже всерьез начинает размышлять о способах убить себя - перчатки для этого не лучший вариант, - он попадает во внезапно огромное помещение. По размеру оно немногим уступает главному залу храма Стикс - тому, где обычно сидит Цербер, преграждая путь наружу. Стены уходят ввысь, во мрак, который не способны рассеять факелы. В каждой из четырех стен виднеется проход. Курильницы, расставленные по углам, распространяют едкую вонь, от которой хочется кашлять. Но главная достопримечательность здесь - бассейн в центре. Круглый, облицованный светлым камнем, он заполнен знакомой алой жидкостью. С одной стороны бортик разомкнут. Оглядев пол, Загрей видит тянущийся откуда-то из-под стены узкий канал, прикрытый решеткой, под которой просматривается текучий багрянец Стикса. Видимо, через этот канал вода поступает в бассейн, а вытекает с другой стороны, где канал продолжается. Загрей подходит ближе и касается шершавого камня, глядя в дрожащее отражение на поверхности бассейна. Отражение хмурится и выглядит растерянным. От любования собой его отвлекает приближающийся цокот копыт. Из тоннеля слева появляются сатиры в компании пары грызунов-переростков. Расправиться с ними будет нетрудно, и Загрей принимает боевую стойку, но вместо того, чтобы напасть первыми, как обычно, нечисть смотрит ему за спину. Рассудив, что они слишком тупы, чтобы это было хитростью, Загрей оборачивается. И замирает. То, что он видит, больше всего похоже на исполинский, полностью перекрывший тоннель ком из сотен мелких крыс, слипшихся и местами сросшихся между собой. Множество глаз злобно блестят алым, скалятся маленькие пасти, оглушительно пища хором - Загрей хватается за голову, которая вот-вот угрожает лопнуть, и теряет бдительность. Пущенная сатиром игла оцарапывает ему бок. Загрей помнит, что в дальнем углу была чаша с противоядием, но оживший кошмар из сросшихся между собой грызунов продолжает орать на разные голоса, от криков ломит виски, не давая сосредоточиться. Он отшатывается назад и попадает в лапы сатиров. На плечах смыкается цепкая хватка. Загрей напрягается, брыкаясь и извиваясь их в руках. Никогда прежде они не пытались его поймать, только убить, и перемена вряд ли к лучшему. Крысиный ком приближается, надвигаясь волной, угрожая поглотить его, и он вдруг различает в визге, шипении и крике слова. - Дайте нам живого мяса! - хором требует шевелящаяся масса крыс. - Дайте нам плоти юного бога! - Послушайте, это какая-то ошибка, - Загрей с удвоенной силой бьется в руках сатиров, лягается. К вони подожженной его ногами шерсти примешивается противный запах паленого мяса, но они держат крепко. И он уже начал слабеть от яда, проклятье! - Зачем нам вообще враждовать? Да и моя кровь совсем невкусная, и бог из меня так себе... Ему удается зарядить перчаткой по морде одному из тех, кто его держит, но на этом успехи заканчиваются. Раненого сменяет другой сатир, а в шею Загрея упирается холодное лезвие, рассекая кожу, но пока не пытаясь перерезать горло. Его подтаскивают к чудовищной массе из грызунов, в лицо пышет зловонием: гниль, испражнения, смрадное дыхание. Красные глаза светятся свирепой голодной радостью, пасти распахиваются в предвкушении. Загрей подается вперед, напарываясь на клинок. Однажды, когда ему удалось добраться до храма не то в третий, не то в четвертый раз, все закончилось тем, что крысы сожрали его заживо. Он был слишком слаб от ран и кровопотери, чтобы сопротивляться. Стикс пришел далеко не сразу. Это не тот опыт, который хотелось бы повторить. Загрей хрипит, сглатывая медно-соленый вкус, и его толкают в объятия тысячелапого, тысячеротого создания. Маленькие челюсти впиваются в его тело, выгрызая куски мяса. Он беззвучно кричит, захлебываясь кровью, и слышит лишь ликующие вопли сатиров и незанятых пожиранием добычи пастей. Ну же, смерть, просит он, пока под крысиными зубами омерзительно рвется кожа и плоть. Как же больно... И наконец проваливается в холодный алый поток. - Хуже маленького грызуна может быть только куча слипшихся маленьких грызунов, - бормочет Загрей себе под нос, поднимаясь по ступенькам из купальни. Он брезгливо отряхивается, пытаясь избавиться от слишком живой памяти тела. Ну и отвратительная смерть! Но во второй раз он так не попадется. Надо было сразу убить сатиров, остановив их сердца, а потом заняться многоликой тварью - помощь олимпийской родни бы тут очень пригодилась, жаль, что пока нельзя ей пользоваться... Несмотря на совершенно позорный проигрыш, Загрей чувствует, что к нему возвращается почти забытая решительность. У него снова есть враг, которого непонятно, как победить, но победить надо. И если он это сделает, если изгонит эту тварь из храма, отец будет им гордиться, верно? И, может быть, поверит, что Загрей достаточно силен, чтобы не рассыпаться от его "неправильной" любви. А мама... маме он все объяснит, найдет нужные слова, чтобы она перестала ненавидеть отца и поняла самого Загрея. Почему-то перед глазами все плывет, словно он перебрал. Загрей раздраженно трет глаза руками, но лучше не становится. Кружится голова. Он приваливается к стене, обнаружив, что и на ногах стоит нетвердо. Странно, обычно после Стикса он полон сил. Придется повременить с новым обходом. - Тебя убил грызун? - удивляется проснувшийся Гипнос. - Попробуй в следующий раз убить его первым! - Ага, так и сделаю, - Загрей отлепляется от стены и хочет было прошмыгнуть в комнату отдыха коротким путем, чтобы не проходить мимо Аида и не выслушивать его зубоскальство по поводу глупой смерти, но не тут-то было. - Загрей! - тон отца не предвещает ничего хорошего, и приходится подойти к его столу. - Ты забыл оружие дома и душил каждого сатира голыми руками? - осведомляется Аид. - Потому что в противном случае мне непонятно, что могло настолько задержать тебя в храме, и как тебе удалось умереть от зубов вшивой крысы. Загрея передергивает от свежих воспоминаний о "вшивой крысе". Он надеется, что со стороны это незаметно. - Я решил пройти по тоннелям глубже обычного и увлекся. Не думал, что это будет так долго, но там целый лабиринт. А ты что, ждал меня все это время? - Я уже говорил раньше, что каждый раз буду ждать тебя на поверхности, - сухо отвечает Аид. - Я помню, - кивает Загрей, прикидывая, сколько блуждал по владениям нечисти. - Если вознамеришься заняться тем же в следующий раз, будь добр меня предупредить. Мне есть, чем заняться. По твоей милости я совершенно выбился из графика, - Аид обводит рукой гору пергаментов на столе. - Ты понял, мальчик? - Да, отец. Хоть Загрей и не считает себя виноватым - откуда он мог знать, что сатиры прорыли под храмом целый город? - он все же чувствует раскаяние, к которому примешивается страх. Он не хочет потерять расположение отца, не хочет, чтобы тот на него злился. - Может, тебе помочь? - неловко предлагает Загрей, хоть вид бесчисленных документов и навевает тоску. - Мы оба знаем, что твои таланты лежат в другой области. Однако, если хочешь сделать что-то для Дома, можешь заняться обстановкой комнат, которые я намерен открыть. - Что еще за комнаты? - Одна - дополнительная административная секция. Проследи, чтобы там было все необходимое для новых работников. Другая - старые покои твоей матери в западной части Дома. Царице не пристало жить в саду. - О, - только и выдает Загрей. - Конечно, я этим займусь. - Убедись, что покои Персефоны приведены в порядок. Если что-то пришло в негодность, закажи замену. Я дам тебе доступ к казне... на этот раз. - О, - глупо повторяет Загрей. Доступ к казне, ха! - Да. Хорошо. Тогда... я пошел? - Иди. Когда все будет готово, я жду отчет. Начать Загрей решает с комнаты матери. Он раньше не видел эту дверь, хотя сто раз проходил мимо: Никта замаскировала ее магией. Остается лишь догадываться, сколько еще в Доме скрытых помещений. За дверью оказывается просторная спальня. Напротив входа стоит кровать под тяжелым бархатным балдахином, слева - туалетный столик с мутным зеркалом, справа - высокий шкаф и пара кресел. Пахнет пылью и затхлостью. Загрей приоткрывает рассохшуюся дверцу шкафа - там висят платья, похожие на те, которые Персефона носила после того, как вернулась. Скорее всего, ее поселили здесь, когда она только попала в Подземный мир, до того, как они с отцом сошлись. Покои выглядят не так уж плохо, но здесь, безусловно, нужна уборка - надо сказать Дузе, - неплохо было бы заменить ковер, матрас на кровать тоже лучше положить новый, принести свечей... Загрей заносит все эти пункты в список и идет в новую административную секцию. Здесь все еще проще: достаточно заказать такую же мебель, как и в остальных. Загрей договаривается с подрядчиком и Дузой и на этом считает свою работу выполненной. Теперь остается только ждать. Отчаянный призыв с поверхности застает его по дороге в комнату отдыха. Война еще идет, а смертные не знают, что он больше в ней не участвует, и молятся - как настоящему богу, хотя он ведь и есть настоящий бог. Загрей так старается поделиться силой, что аж взмокает, но вроде получается, хоть он и не знает, какую форму примет его помощь. Он так толком и не успел разобрался, какая польза воинам от его даров. Кто-то из раненых упоминал, что они делают людей более живучими, но вот как именно... Надо будет как-нибудь выбраться на поверхность, найти смертных и поэкспериментировать. Только перед этим предупредить отца, а то подумает, что Загрей опять решил сбежать. Хватит с него беспокойства. Смахнув пот со лба, Загрей понимает, что оказался напротив двери в сад, и ему вдруг хочется увидеть мать. Рассказать ей про покои, узнать, как она себя чувствует - понятно, что паршиво, понятно, что он вряд ли может помочь, но... Он берется за ручку двери, но не торопится открывать, потому что Персефона не одна. Он видит две фигуры, сидящие на скамейке возле увитой лианами колонны - разве тут раньше была скамейка? Теперь точно есть. Значит, мама с Никтой - отлично, вот уж кто сумеет найти правильные слова. Лучше их оставить и заглянуть позже. Загрей уже собирается отвернуться, как Персефона вдруг протягивает руку, чтобы коснуться лица Никты. Ты чуть наклоняется к ней, и... И Персефона ее целует. Загрей не верит собственным глазам и даже щипает себя за руку - нет, это не сон и не галлюцинация. Две богини на скамейке в окружении серебристо-сиреневых кустарников, ладонь Персефоны на лице Никты, бледная рука воплощения ночи, поглаживающая спину Персефоны, их губы, соединенные в поцелуе - все происходит на самом деле. Загрей бросается прочь, пока его не заметили, и скрывается у себя. Он плюхается на кровать, но не может на ней усидеть и начинает метаться туда-сюда. Получается, мать не так уж сильно страдает из-за разрыва с отцом: решила не терять времени, завела новый роман... Значит, отец ей больше не нужен? И, может, она не станет уходить из Подземного мира, раз теперь они с Никтой вместе? Сердце колотится, возвращается головокружение. Загрей застывает посреди комнаты. Какой привлекательный исход: мать с Никтой, а отец - только его. Но каково родителям будет друг друга видеть после всего? И видеть самого Загрея, который разрушил их семью? Он добирается до кровати и ложится, разглядывая потолок. Не стоит забегать вперед. У мойр полно сюрпризов для всех живущих, ему все равно не угадать, как именно по ним всем проедется будущее. Усталость вдавливает в матрас и не дает пошевелиться. Загрей думает, что надо рассказать отцу про мать и Никту. Тот вряд ли обрадуется, но ему следует знать. С этой мыслью он погружается в беспокойный сон, полный оскаленных пастей и колючек.