After sunset we'll shine together

В больничном коридоре было пусто. Пусто, как в голове на контрольной по математике. И тихо. Будто вся больница резко перестала существовать, будто никто тут и в помине не бывал. Оно и понятно, ночь, поздно всё-таки. Прохладный ветерок из-за открытых на проветривание окон обвивал открытые лодыжки и подталкивал к выходу из шестой палаты. Парень, пару раз оглянувшись, закрыл дверь и быстрым шагом направился к лестнице на другие этажи. Стены выкрашены голубоватым цветом, словно намекают, а чёрные ботинки на высокой подошве слишком громко стучали по кафельным ступенькам в мёртвой и склизкой тишине больницы. Третий этаж миновал, четвёртый, и вот наконец – кафель на ступеньках закончился, теперь это просто бетон, ведущий в сумрак. – Едрён батон, почему так неудобно, – из-за довольно долгого молчания голос хрипел, и был от этого ещё ниже, чем являлся обычно. Выйдя на крышу, ощущение чувства свободы брало верх надо всем. Эмоции лились через край, как наполняющийся бокал вина, но кричать было нельзя – ещё, чего доброго, услышат. Этого только и не хватало, чтобы потом опять получить выговор от межсестры, или, если ещё хуже от заведующей соседним отделением. Хотя, он с ней и не виделся никогда. Но по рассказам сопалатников её выговор это как двухчасовая лекция - об одном и том же, но так муторно. Сев на край крыши, Джонни вдохнул полной грудью и улыбнулся на выдохе. Здесь, наконец, он чувствует себя спокойно. Не столько спокойно, сколько свободно. Ему нравится эта свобода, нравится ощущение бабочек где-то на уровне солнечного сплетения, нравится холодный уличный воздух и нравится чувствовать треплящий края куртки ветерок. Такая свобода воли это немного не то, что имел ввиду Дьявол, но в любом случае свобода есть свобода. По скрипящей железной двери можно было понять, что кто-то пришёл. Парень быстро отбежал, хотя, скорее отполз за вентиляционную часть и собрался было уйти, как остановился. Это был не медработник, а обычный парень, лет... Тут всё плохо, кудрявый в растянутом свитере. Кудрявый в растянутом свитере... «Не очень высокий парень лет на вид семнадцати (хотя сам он утверждает, что выглядит на двенадцать) с кудрявым нерасчёсанным гнездом на голове и серым свитером на худых плечах стоял около автомата со снэками и просто вкусняхами и отчаянно пытался протолкнуть однодолларовую купюру в купюроприёмник, бухтя что-то себе под нос.» На флешбеки аж пробило, настолько он показался знакомым. Вот только теперь надо вспомнить его имя. Эндрю? Нет, вроде. Энтони? Тоже нет. Что-то на A... Агриэль. Точно, Агриэль. “Ну и имечко у него,” – подумал было Фауст, усмехнувшись и направившись прямо к кудрявому. – Я так понимаю, ты тоже на крыше сидеть любишь? – наклоняется над ухом из-за разницы в росте, складывает руки за спиной и вскидывает бровь. На неожиданный полухрип над ухом Агри резко обернулся, сначала даже не поняв, что надо бы голову поднять, в глаза хоть посмотреть. Тот же самый парень. Тот же самый, который назвал его борцом с автоматами и оплатил шоколадку. – Оу, эм, да. Люблю, – Новак отвернулся и сел на поверхность крыши, посмотрев вдаль. – Я думал, что здесь никого нет. – Я тоже, если честно, – шуршание, скорее скрежет рукавов кожаной куртки друг о друга остро разрезал общую тишину. – Ты Агриэль, ведь так? В ответ на вопрос последовал короткий вздох сбоку. – Да, Агриэль. А ты в тот раз не представился, – кудрявый повернул голову, посмотрев на парня справа от себя. Острые скулы, довольно красивый профиль, чёрные волосы, серёжка. Наконец он может его хотя бы разглядеть целиком, а не на уровне грудной клетки. С шипастой кожанкой Агри познакомился ближе некуда. Лицом к лицу так сказать. Лицом к передней панели. – Я Джонни. Джонни Фауст, – парень чувствовал себя очень официально, хотя на деле просто разговаривал на крыше с соседом по отделению. Учитывая его поехавшую менталку, Агри мог быть и не человеком вовсе. Но он выглядел вполне себе реальным, даже можно потрогать, что, собственно, голубоглазый и сделал. Протянул руку, вроде как в знак приветствия, а вроде просто в надежде коснуться руки. Неловкая тишина накрыла сверху тёплым одеялом. И молчать не очень хочется, и говорить тоже. А о чем говорить? Джонни думает о Гретхен, о том, как они сидели на крыше до того как расстались. Об её жужжании над ухом, которое сопровождалось активной жестикуляцией и переодичным "Ты меня вообще слушаешь?" Об обеспокоенном взгляде, когда даже на восклицание он ничего не отвечал. Думал. Агриэль задумывается, глядя вдаль. Смотрит на башенки домов, на отражение света редких фонарей в стёклах окон, на открытые ясным небом звёзды. Понимает, как же часто он тут бывает. Ещё чуть-чуть и он сможет перерисовать этот вид точь-в-точь, до малейшего отклонения стены набок. Они не знают, о чем говорить. Смотрят одинаково, но думают по-разному. Мальчики с одинаково трагичной историей, но разным её исходом. Один стал музыкантом, рокером, стирает пальцы в кровь на гитаре, носит кожаные куртки, орёт матом на каждого встречного поперечного, хоть и нечасто. Другой закрылся в себе, стал играть на скрипке, носить огромные свитера и натягивать улыбку каждый грёбаный день.

Такие разные, но такие одинаковые. Одинаково сломанные люди с разной судьбой.

Становится тяжело дышать. В глазах мутнеет, на груди словно тиски. Сжимающие, кажется, ещё совсем чуть-чуть, и рёбра с оглушающим, раздирающим тишину, словно это тонкий лист бумаги хрустом сломаются, а лёгкие окончательно сожмутся в нечто бесформенное и вакуумное. Ещё немного, и вдохнуть будет совершенно невозможно, даже если очень постараться. Ещё немного, и юношеское сердце перестанет биться. Ещё немного, и... – Ты- ох блять, – Фауст не знал что делать. Это очень усугубляло ситуацию. Ни первой помощи оказать не может, ни прокричать "помогите" - не услышат. Попробовать стоит. – Помогите! Кто-нибудь, человек умирает! В ответ – лишь эхо. Возвращается обратно в исколотые серьгами уши, отзываясь в собственном мозге низким голосом. Что-то внутри щёлкает, включает переключатель, и перед глазами ничего нет. Даже не мутно, просто, яркие вспышки света. Тело сводит судорога, он не может удержаться на ногах и падает на крышу.

Помогите... Человек умирает...

×××

– Вы были на крыше этой ночью, вопрос в том какого хера, – Азраил практически ворвался в шестую палату с историей болезни в забинтованных руках. Кажется, что сейчас он возьмёт эту историю и настучит ей Джонни по башке. – Вы в своём уме вообще? Медбрат выглядел довольно грозно, особенно зная его любовь к изощрённым фокусам, ожидать можно было абсолютно чего угодно. Он скрестил руки на груди, выжидающе глядя на лежащего на койке пациента. Да, врываться прям так и сразу с бухты-барахты наезжать на только-только проснувшегося парня не лучшая идея. Толку в ней нет, все равно ничего не расскажет дельного. Но факт остаётся фактом, они оба схватили приступы в запрещённой для них территории и вдвоём. – Вы, чёрт меня дери, могли умереть. Оба, счастливо в один день и за ручку, – на шутки всё ещё оставалась часть смысла и остроумия. – Мы... – начал было Фауст, приподнявшись на койке, но зашипел и вернулся обратно. – Даже не знакомы. – Это не меняет дела, солнце моё, – Ази подошёл ближе, убрав историю болезни на пустую тележку из-под лекарств. – Вы оба были на крыше. Разговаривали. А потом схватили по приступу. О-б-а. Спорить было абсолютно бесполезно. Как бы он ни старался, медбрата не переспорить. Даже если прав, всё равно В двенадцатой же палате всё происходило куда спокойней. Уже давно устроившийся на работу медбрат по имени Далель довольно спокойно донёс, что вообще-то как бы так делать не нужно и если уж сидеть на крыше, так не палиться с этим. Медсестра Мэри уже сделала определенные выводы про Фауста, и буквально несколько неверных движений или действий могут обеспечить влёт в палату через форточку в любом случае. Зная остроумие и смекалку всего персонала больницы, насолить кому-то всё равно что наступить на минное поле. Или сыграть в русскую рулетку с полностью заряженным барабаном. – В общем, – Шелби значительно выдохся за двадцать минут выговора и мозговой деятельности. – Вы с Агриэлем Новаком больше не общаетесь и общаться не будете до выписки так точно. Ради вашего же блага. Эти слова забирались в желудочки сердца, растекаясь по венам, словно яд. “Я ж этого парня толком не знаю, в чём предъява?” – пустой вопрос, на который не последовало ответа так же, как на вопрос в адеквате ли он. Тишина.