Прочь из Страны Чудес

Весь рассказ Эйса Дьюс сидел напротив него в кресле, которое действительно готово было вот-вот развалиться. Квартира бывшего Трапполы походила не то на гримерку циркача-фокусника, не то на притон — было здесь место и блеску помпезных аксессуаров и вычурной мебели и грязным тряпкам, лохмотьям и мусору. Красные, белые, черные цвета — только это, казалось, совершенно не изменилось в стиле рыжего пройдохи с времен их ученичества. Да и манера речи Эйса тоже не особо поменялась. Он рассказывал взахлеб, с жаром, с артистизмом и легкой небрежностью — теперь Спейду стало ясно совершенно точно, что перед ним его бывший лучший друг, а вовсе не какой-то другой человек, что посмел надеть на себя личину оного. От этого, впрочем, было еще грустнее, и чем больше Эйс говорил, тем мрачнее становился Дьюс — его плечи поникли, брови хмурились все больше, на лбу собрались складки, а взгляд стал почти ледяным. — Ну чего ты так смотришь? — не укрылась от Трапполы то, что его повествование не приносило радости молодому полицейскому. Спейд ответил не сразу, тяжко вздохнув: пожалуй, в данный момент он ощутил укол собственной совести за то, что все эти годы и не думал проверить, как идут дела у товарища. Впрочем, опускать руки и предаваться унынию слишком сильно он тоже не собирался — это было не в его духе, и теперь, когда Эйс все ему рассказал (а значит, все-таки немного ему доверял, несмотря на разницу в их общественном положении), он мог предпринять какие-нибудь шаги, чтобы помочь тому выбраться из той грязной ямы, в которую он сам себя и загнал. — Мне горько видеть тебя таким, — наконец объяснил Дьюс, пожирая взглядом грязную шею, слипшиеся волосы и мерзкую ухмылочку Эйса. Как бы не была печальна его история, страдающим он вовсе не выглядел — по крайней мере, прямо сейчас. — «Таким»? — словно в подтверждение догадки о его прекрасном самочувствии бодренько сказал Эйс, встав со своего места — на мгновение он поморщился, как будто бы это действо давалось ему тяжело. — Каким «таким»? У меня куча денег, на еду и всякое нужное по крайней мере хватает — ты не смотри, что я столь тощий. Может у меня взгляд не как у полного надежд юнца, как у тебя, но таков мой путь, и я не мог сказать, что этот путь плох, — он повернулся спиной, пройдя мимо телевизора (Дьюс ужаснулся, что Эйс пользовался столь допотопной технологией — были же зеркала, в конце-концов) к холодильнику в разводах, начиная ковыряться в том. — Как минимум, ты выглядишь старше своих лет. Сменил фамилию. Живешь в грязи, — начал перечислять Дьюс, искренне недовольный всеми этими факторами. — Ой-ой-ой, в грязи я живу. Я что, похож на выходца из Помфиора, чтобы жить в надушенных апартаментах? Это не мое. С фамилией, ну… так надо было, и это не твое дело, — фыркнул Траппола, извлекая из недр холодильника высокую бутылку с полупрозрачной жидкостью и с грохотом опуская ее на стол. — А выгляжу старше, черт подери, Дьюс, ты бы прошел через то, что прошел я, я бы посмотрел как ты выглядел! — возмутился он, попутно поставив на столик пару стаканов — Спейд смутно осознавал к чему тот клонит. Алкоголь он не любил, но откровенно отказаться пока не решался: пускай злость все еще клокотала в его душе, но беспокойство за друга было в разы сильнее, чем желание вправить ему мозги более варварским методом. Эйс подвинул один из стаканов к нему, и молодой полицейский вдруг мигом перехватил запястье того, тут же ощутив, как под кожей от напряжения вздулись чужие мышцы: впрочем, мужчина был слишком уж слаб, чтобы давать ему отпор. — Да что ты творишь? — прорычал он, судя по всему, пребывая в состоянии постоянной готовности к чему-то дурному, как и любой другой человек с не самой чистой совестью. Дьюс ничего не ответил, молча задрав рукав одежды Трапполы: как он и думал, алая рубашка скрывала под самой не самую приятную картину. — Ну и зачем? — поняв, что именно пожелал сделать Спейд, Эйс как-то осунулся, печально выдохнув, а мышцы на его руке расслабились, позволяя синяками, что остались после инъекций, будто бы расползтись темными пятнами под кожей еще сильнее прежнего. Не сказать, чтобы на его запястье не было живого места, да и многие следы от уколов казались не такими уж и давними, но все-таки их было довольно много. — Пусти, — наконец Траппола вывернулся. Дьюс не стал его останавливать, лишь одарив взглядом, полным глухой злости — на самом деле он едва держался от того, чтобы не всыпать этому дураку по первое число за все то хорошее, что тот с собой сотворил. — Ну хватит тебе. Посидим давай, выпьем, как в старые добрые… Или ты до сих пор не пьешь? Дьюс, тебе уже давно за 20, не будь таким ханжой и паинькой. Я знаю, насколько вредно вводить зелья в вены, окей? Не читай мне нотаций, я так делают лишь тогда, когда они не действуют на меня иными способами. Жизнь тяжелая, ПРИХОДИТСЯ как-то выкручиваться, — бормотал мошенник, разливая жидкость из бутылки по стаканам. Теперь его тон звучал в разы менее уверенно: создавалось впечатление, что он оправдывался скорее перед самим собой, чем перед Дьюсом. — Не такими же методами. В конце-концов, ты бы мог найти нормальную, стабильную работу, как это сделал я. Ты бы мог привести в порядок себя, свое жилье, да в конце-концов. Неужели ты правда думаешь, что единственный для тебя путь к счастью — это вот так проползти в грязи на животе? Это кривая дорожка, Эйс, и она приведет тебя к погибели. Траппола выслушивал брюнета со скучающим выражением на виске. Взяв собственный стакан, он немного поболтал содержимое в том, скептически глядя на убеждающего его Дьюса, затем поднес посуду к губам, сделав долгий глоток, а затем поставил на стол обратно — и тут наклонился к Спейду поближе — достаточно близко, чтобы тот мог ощутить душок спирта от чужих губ. — Все-то у тебя просто, Дьюс. По-твоему, темная сторона ведет лишь к гибели? Ты что, забыл в каком месте учился, или на парах побольше моего филонил, что настолько ничего не понимаешь? Спейд не удержался от того, чтобы злобно фыркнуть. Казалось, что еще немного, и он точно придушит этого нахала. А тот все продолжал: — Не в моих принципах спорить с кем бы там ни было, но позволь мне попытаться переубедить тебя, Дьюс. Давай я расскажу тебе парочку историй, и ты убедишься сам, что не всегда честный путь приведет тебя к счастью, а темный — к разрушению. Быть может, если я проиллюстрирую свои слова примерами, тебе это поможет осознать мою правоту лучше? Хотя учитывая какой ты у нас упрямец… Он тяжело вздохнул. *** «Как бы там ни было, послушай меня». «Давай начнем с обманчивого света, уж коли он тебе так близок». *** «— Ты его помнишь, наверное. Тот самый юноша с глаза цвета свежей лаванды. Он был немного странный, впрочем, в том общежитии они все такие были, даром что конкретно он был телохранителем — страшно сказать, САМОГО Маллеуса Драконии, чтоб ему пусто было. Я бы сказал, что в тот год напряжение нарастало постепенно, но именно то, что произошло с Маллеусом, стало толчком к последующим кошмарным событиям. Впрочем, я опять немного отвлекаюсь. История-то не про Драконию, а про его серебряного рыцаря с печальным взглядом». *** — Хмпф. Никакого понятия о манерах! И ты, ТЫ был выбран в его свиту? Даже о том, чтобы хотя бы поздороваться со мной не задумываешься — а, впрочем, что с тобой говорить. Вечно ты в облаках витал, да засыпал под первым попавшимся деревом, стоило твоему затылку коснуться травы. Еще и птицы да белки вокруг тебя вечно прыгали — подумать только, нашли сказочного принца! Ты не принц, лишь жалкий человек, к которому Господин Маллеус был СЛИШКОМ уж добр, от того и держал к себе поближе. Его голос, все такой же громкий как и раньше, казалось, сотрясал окна в небольшой светлой комнатушке. За окном ярко светило солнце, и лучи того ласково касались искаженного недовольством лица с острыми чертами. Было в его внешности что-то от рептилии: хотя некоторые из фейри имели такую чудную особенность — одни глаза, зелено-желтые, с пронзительным взглядом и вертикальными зрачками чего стоили. Сейчас эти глаза уперли свой яростный взгляд в человека, с которым говорил Себек. — Будь я трижды проклят, если не ненавидел тебя в те годы. Я из кожи вон лез, только бы получить такой же статус, что тебе достался даром — и да, я прекрасно знаю, что в некоторых случаях я поступал… Не слишком умно! Нечего мне за это выговаривать, у тебя нет на это права, пускай ты и старше. Как бы там ни было, ты всего лишь человек. Он недовольно цыкнул, и в этот момент его вздёрнувшая вверх верхняя губа обнажила острые клыки. — Тем более, сейчас я наконец-то поднялся на достойное моих усилий место — при королевской семье. Лиллия оценил мои старания, к моей радости — я-то уже подозревал, что старик только и умеет, что смеяться над другими! Знаешь, теперь он кажется мне совсем другим, а его тогдашняя веселость выглядит как нахальная ложь. Хотя он и сейчас довольно активный, но что-то уже не то. По крайней мере, его попытки отучить меня обращаться к нему «господин» были… Своеобразны. Не знаю, зачем ему это. Зигвольт откинулся на спинку занятого им стула, что жалобно заскрипел под немалым весом его мускулистого тела. Он был высок и силен — практически идеальный образец рыцаря гвардии Страны Шипов. Он не лгал в своих словах, в действительности занимая высокий пост, путь к которому был долог и тернист. Впрочем, это делало осознание его положения еще более приятным. — Хотя нет, знаю. Это потому что он меня тоже уважает, и мне нет нужды более рассыпаться перед ним любезностями, как какому-то второсортному слуге, — он горделиво выпятил широкую грудь. — Теперь-то я понимаю, что рыцарь должен сам себя уважать. Они все тоже смотрят на меня иначе: я ловлю на себе взгляды юнцов, которых наверняка посещают те же мысли, что и меня в свое время. Уверен, что я оправдаю… Нет, я уже оправдываю возложенные на меня надежды! Я слишком долго и упорно трудился, чтобы их не оправдывать — это место, это положение далось мне нелегко, в то время как тебе его буквально на блюдечке принесли — при том-то, что ты человек! Он злобно фыркнул: казалось, что в этот момент из его ноздрей повалит пар, как у разъяренного дракона. — Всего лишь человек, чтоб тебя! Неужели они не знали о том, каким никчемным ты можешь быть? Неужели их не настораживал факт того, что ты постоянно засыпал в любом удобном месте? Меня вот всегда нервировало: знал бы ты, сколько раз я тебя дергал, чтобы разбудить, сколько раз заставал под этим проклятым деревом! И хоть казалось, что с каждым словом он будет злиться все сильнее, его плечи как-то странно задрожали. Себек говорил все быстрее и быстрее, громче, практически задыхаясь: но, казалось, не обращал на это никакого внимания. Вероятно, ему это было не впервой. — А я тебе скажу: несколько десятков раз уж точно, я все их помню, все до единого! Меня каждый раз трясло от злости, от того, как ты пренебрегаешь тем, что тебе дали, валяясь там, такой беззаботный. Ты хоть раз услышал, как я подходил к тебе? Ни разу даже не пошевелился, когда я садился рядом или когда касался твоего лица. Не верю, что рыцарь из свиты Маллеуса мог спать НАСТОЛЬКО крепко. Просто признай, что ты все прекрасно видел и понимал, но тебе было все равно! Он резко остановил свой монолог, выдыхая, и сжимая руку, облаченную в черную перчатку, в кулак, а затем разжимая — правда, уже медленнее. — Ты все равно был где-то… В себе. В своих снах и грезах! Почему Господин Маллеус не видел этого? Почему он был так слеп? Я его не осуждаю, нет, не могу даже подумать о таком, но в те годы он был слеп, и я не испытываю угрызений совести за это утверждение. Ты всего лишь человек. ВСЕГО ЛИШЬ ЧЕЛОВЕК! Вдруг он вскочил так резко, что стул едва не свалился на пол. По крепкому телу фейри пробежала мелкая дрожь. — Ты всего лишь человек, Сильвер. Ты был слишком слаб, чтобы сражаться с _ним_. Неужели Господин Маллеус этого не понимал? Себек сделал шаг вперед. Темный каблук стукнул о белоснежный пол, заглушая учащенное дыхание Зигвольта. — Неужели ты сам этого не понимал? Еще пару шагов. — Ты всего лишь человек, Сильвер. Это ТЕБЯ надо было защищать. Обтянутые черной кожей пальцы коснулись серебряных волос, которые сильно отросли за эти годы, и блестели в свете солнечных лучей как настоящая драгоценность. В те годы были красивы не только его волосы, но и его глаза — точно два сине-фиолетовых аметиста. Сейчас же нельзя было более полюбоваться буйством красок в них: веки молодого мужчины были умиротворенно закрыты. Выражение его лица было исключительно безмятежным, а дыхание — ровным, пускай и едва слышным. Пожалуй, его можно было принять за простого крепко спящего человека, только вот Себек видел его таким уже несколько лет подряд. По бледной щеке Сильвера стекла холодная прозрачная слеза, что не принадлежала ему самому. — Сильвер, — продолжал свои речи Себек, однако его голос резко стал тише, больше походя на шепот. — Пожалуйста, очнись. Крокодильи глаза смотрели с бесконечно сильной болью. — Сильвер, очнись. — Я… Тихий, жалкий всхлип, больше похожий на звук, что издал бы глупый мальчишка, а не сильный фейри. — Я на самом деле очень тебя люблю. *** «— Ты не задумывался, что с ним стало в тот самый год, Дьюс? Он до сих пор не очнулся, лежит в магической коме, помнишь, мы ходили к нему. Сейчас уже ясно, что надежды никакой нет, я лично сто лет у него не был, да и не думаю, что какой-то дурак еще к нему ходит. Он был хорошим рыцарем, верным своему делу… Да что я тебе рассказываю, Дьюс, ты же сам его помнишь! Он чем-то был похож на тебя, и вот куда привела его дорога чести. Есть в этом что-то несправедливое, не так ли?»