Городские байки

Голову кружит — то ли от шампанского, которое я почти приговорил, пока Мак рассказывал о Стриксе, то ли от снежинок, которые мельтешат туда-сюда, норовя проскользнуть за ворот куртки, то ли от мерного покачивания качелей. И тянет на подвиги. Прямо сейчас! А почему нет? Нужно спасать ребёнка! — Мак! А идём! — с грохотом подрываюсь и, поскользнувшись на припорошенной льдинке, едва не бухаюсь на задницу. Макс ржёт, покашливая в кулак: — Точно, милый? А как же охрана? — поддерживает за локоть, ловко забирая недопитую бутылку из рук. — Ну… Бабуля глуховата… И если мы осторожно зайдём через заднюю дверь… — Угу! Продолжай! Со слова «осторожно» поподробнее, — усмехается, смерив меня таким насмешливым взглядом, что хочется огрызнуться. Но Мак опережает, заботливо отряхивает мой капюшон от снега и снова натягивает почти на глаза. — Нам нужно не просто войти в школу, прелесть моя. Мы должны прошерстить картотеку. Думаю, нам понадобятся ключи. А это, согласись, совсем иная задача. Нет, это всё-таки шампанское… С абсолютно непокобели… Непокоблюи… Неп… Да ну!!! Полный решимости, резко подрываюсь и, поскользнувшись, почти грохаюсь, успевая подумать, как классно сейчас приложусь затылком о качели, а потом ими же по темени огребу, но Макс меня оперативно перехватывает, обнимая поперек поясницы, и прижимает к груди. — Милый, — сладко тянет, расплываясь в довольной лыбе, — да ты накушался у меня! — и столько восторга в этом его заключении, что почти тошно. Или это от шампанского и трёх пакетов червей?.. — Я стёкл! — спешу возразить и выбрыкнуться. — Трахаться хочу! — Ты стёкл… — медленно довольно произносит Максим, а лыба становится только шире. — И хочу в школу! — Да что ты говоришь?! — присвистывает он. — Тебя, Митенька, в школу уже не возьмут. Ты для школы староват. — Если ты не пойдешь со мной в школу, я пойду в неё сам! — не унимаюсь, но Макс стискивает меня сильнее. — Спокойно, прелесть. В школу — так в школу. Пьяный КМС-ник — ужас в доме. — И ни чё не ужас! И кто это пьяный? — цепляюсь за рукав Мака, чувствуя, что ноги — суки — разъезжаются. — Мы ребёнка спасём, а потом… трахаться! Бля! Тону в смеющихся глазах моего упырины. Такой до одури родной, что нежностью топит. — Идём, тут через два дома, — собираю себя в кучу, и вроде язык начинает меня слушаться. — Ну чего ты ржёшь? — облизываю припухшие губы и, пытаясь обнять Макса, падаю ему на грудь. Мак ловко подхватывает меня и мажет горячими губами по виску, что-то шепча. Не разбирая слов, ловлю его губы своими, вгрызаясь таким жадным поцелуем, что у самого ноги подкашиваются. А он ржёт! Реально смеётся в поцелуй и ощутимо кусает за нижнюю губу. — Так что сначала — трахаться или ребёнка спасать?! М? Митенька? — патоки столько, что вот-вот слипнется. Зараза ехидная! — Совместим, — предлагаю, пьяно улыбаясь и обнимая его за шею. — Совместим, — тяжко вздыхает Мак. — Надеюсь, бабуля-вахтерша реально глухая. Веди меня в свою школу. Дорога, которая, предположительно, должна занимать не больше пяти минут, нам поддаётся, минимум, за полчаса. Да! Я знаю — дело во встречном ветре и ебучем снеге. А ещё — Макс всё время ржёт и тормозит меня за локоть! Пару раз порываюсь рыкнуть, но скользко, бля! Пусть держится. Ещё и деревья эти… И снег под ногами шатается. И так… Столбы. Столб — это хорошо. Крепко обнимаю один из них, повисаю на нем, оплетая руками и ногами, но Мак осторожно отлепляет меня. Тёмное небо кружится, то опускаясь, то поднимаясь. — Мить, — заботливо начинает мой упырь, поглаживая по щеке и очень понимающе заглядывая в глаза, — тебе плохо, родной? — Мне хорошо! — решительно отмахиваюсь одной рукой, другой продолжая обнимать столб, и скольжу подошвами ботинок по льду около него. — Может, тебе чайку бы, м? — продолжает Макс, не меняя тона. — Может! — радостно оживляюсь я. — Но где ты её возьмёшь сейчас? Зима же! — Заварю, — тяжело выдыхает Максим. — Поймаю для тебя чайку, ощипаю живьём, затолкаю в электрочайник, и голую чайку тебе заварю. Отпусти столб, Митя. Ты его задушишь! Чтоб я тебе ещё хоть раз позволил пить какой-то шмурдяк из лотка… Восемь оборотов… Конечно, бля… Отпусти, ну! Я тебя держу. Показывай, где твоя школа. Робин, блядь… С трусами вместо маски. — Кстати, о трусах! Я куплю тебе! Ходишь в семейниках…— бурчу, не желая отпускать столб — реально шатается… Вглядываюсь сквозь метель в одиноко светящееся окно напротив и с радостью докладываю Маку, бросая чёртов столб: — Вот она! Школа! Может, Егоровна нас через главный впустит?! Мы ей червей… И тут до меня доходит — наш пакет! Он ведь так и остался висеть на одной из веток! — Мак! Черви! — ору дурниной, мучительно соображая: что спасать в первую очередь — мир от этого Стича, или наш пакет, полный вкусняшек? — Тихо, не ори, — Максим глухо ржёт, обнимает меня, прижимая к себе, и зажимает рот ладонью. — Всю нечисть в округе распугаешь, — медленно убирает ладонь и мягко касается губами губ — это действует — на минуту я точно затыкаюсь, растворяясь в глубине его мерцающих глаз. — В целости и сохранности твои черви. Висят на ёлке, рядом с пучком обломанного бурей лапника. На обратном пути заберём. А сейчас тихо! — пытаюсь возразить, но Мак снова затыкает меня, прижимая указательный палец к губам. — Мы — Харли и Джокер. И мы идём на дело! Подыграй мне. Только тихо! — А почему не Бонни и Клайд? — обиженно дую губы я. — Потому что их грохнули, — возводит обречённый взгляд к тёмному ночному небу Мак. — Дооооо! пустим! — пьяно икнув, шатаюсь и обнимаю его за шею. — Но почему тогда не Бэтмен и Робин, — и тут же спохватываюсь. — Неее, фуууу! Почему не Бэтмен и Найтвинг?! Я не хочу быть Харли… — Господи… — Макс закатывает глаза сильнее, хотя, казалось бы, сильнее невозможно. — Хорошо, будешь Джокером. Только идём уже! И ни звука! Согласно мычу и стискиваю зубы почти до скрежета, чтобы не проронить ни звука. Но в голове просто роем гудит невысказанное! Если Мак — Харли, то резиночки в моём внутреннем кармане очень кстати! Говорил же, что ему пойдут хвосты! И как я могу не ронять звуков, если мы уже почти пришли, а Макс понятия не имеет, где запасной вход? — Эмм… — мычу, хватая Мака за рукав пальто, и тяну за угол здания. — А как же твоё «совмещать»? Чудо подпитое? — Макс улыбается так тепло, что его прямо сейчас хочется затискать, повалить в сугроб и… Почему это подпитое? И почему ему можно ронять звуки, а мне — Джокеру! — нельзя? Мысли напряжённо борются между собой, несправедливость закипает волной возмущения и выливается в такой крышесносный поцелуй, что мне приходится отереть Маком стену, впечатать этого улыбающегося гада в дверь лопатками и буквально повиснуть на его шее мешком с картошкой, потому что ноги ватные. Собрался на дело, бля… А, может, это и к лучшему — если я не чувствую ног, значит и шагов моих Егоровна не услышит. Максим с готовностью отвечает, прижимает меня к груди, оглаживает бока и бёдра, сминает под ладонями ягодицы и, выдыхая в губы, заглядывает в глаза тем самым завораживающим пьяным взглядом. — Митя, где ключи? — интересуется тихо, и я тут же выуживаю из кармана ключи от квартиры, вкладывая в его ладонь; Макс глухо ржёт и качает головой. — А впрочем, и эти сойдут, — выдыхает и, поднырнув под руку, встаёт на одно колено у двери. — Дай минуту. Сейчас, — разгибает кольцо, отдает мне ключи и что-то делает с замком. Я только смотрю, но понять не могу. В голове — каша. Мак на коленях будит во мне совсем не те желания, но, бля! Мы же боевая двойка! Озираюсь, пошатываясь, расстёгиваю куртку и нависаю над Максом, прикрывая тыл. — Ты что делаешь? — Максим запрокидывает голову и зырит, как мне кажется, очень злым взглядом сверкающих нечеловеческих глаз. — Укрываю тебя от свидетелей, Харли, — икаю, зажимаю рот ладонью. В этот миг дверь открывается, и мы буквально вваливаемся вместе с ним внутрь здания. Я отчаянно пытаюсь понять, откуда столько шума, если ноги у меня ватные. — Тсс, — шепчу, отпихивая Мака к стене. — Егоровна вдоль по коридору налево и через три кабинета по правую сторону. Зуб даю — спит. — Спит? — Макс, сверкнув глазами, как-то хищно, очень загадочно лыбится и, перехватывая меня за ворот куртки, крутанув, впечатывает в стену, впиваясь в губы, вклинивая колено между ног. Оглаживает бока, рвёт к себе за ягодицы, заставляя отереться о бедро, и, глухо постанывая, вылизывает рот, прикусывая и оттягивая губы, слизывая капельки проступающей крови, терзая нежную кожу и не позволяя глотнуть кислорода. Жар по телу разливается волной. Башка пьяно кружится. Жадно отвечаю, притягивая за затылок, льну к нему, стыдно всхлипывая в поцелуй, и жмусь стояком к бедру Макса, ёрзая и постанывая. Накрывает. Сразу и бесповоротно. Где-то ещё плещется мысль, что мы в школе… Что Егоровна… Но Мак слизывает её, мазнув губами по изгибу шеи. — Митя, — продолжая лыбиться припухшими покрасневшими губами, обжигая кожу дыханием, заглядывает мне в глаза, обнимая лицо ладонями. — Будь хорошим мальчиком, — на дне зелёных омутов черти плещутся, разбрызгивая искры. — Соберись. Подумай, несмотря на то, что это пиздецки тяжёлая задача, — накрывает мой член ладонью и легко сжимает сквозь несколько слоёв ткани. — Где личные дела учеников? Хватаю ртом воздух, и толкаюсь в ладонь Мака, так по-блядски притираясь и постанывая, что завожусь от самого себя. Он сжимает член снова и снова, продолжая задавать непонятные вопросы, и улыбается, заглядывая в глаза. Не смотрит — гипнотизирует, всё время что-то спрашивая. Личные дела… Ученики… Бля! Если я открою сейчас рот!.. Мой приглушённый стон эхом раскатывается по этажу, и, кажется, звенит в окнах. Макс слизывает его, накрывая поцелуем губы, расстёгивая на мне куртку, проходясь подушечками пальцев по ширинке и легко сминая член под ладонью снова и снова — мягко, ритмично, так нечестно мало, что хочется скулить. — Плохой мальчишка, — выдыхает в губы, лыбится и рвёт меня к себе за ягодицы, теснее вжимаясь бедром, заставляя отереться одним тягучим слитным движением. — Я тебя накажу, — рожа довольная, как у кота, обожравшегося сливок. — Трезвей и вспоминай, куда нужно идти, пока мы не перепугали здесь всех призраков и бабку-вахтершу твоими завываниями. Ну же, — оглаживает бока, запускает ладони под пояс джинсов, гладит задницу и, ощутимо сминая ягодицы, надавливает подушечками пальцев на всё ещё немного пульсирующую дырку. — Ну, я жду, — улыбается, сука, и проталкивает палец на всю длину, сгибая внутри, отираясь, вжимаясь бедром теснее. — Трезвей, Митя, — подаётся вперёд и жарко шепчет, выдыхая в ухо, щекоча кожу, — или я загну тебя и выебу прямо здесь, и мне будет плевать с высокой колокольни на нравственность, мораль и возможных свидетелей, — присасывается под кадыком, прикусывает кожу и медленно выпускает, слизывая проступающие капельки крови. — Тридцать секунд, милый. Время пошло. Чёооорт! Возбуждением оглушает. На рваном вдохе несдержанно всхлипываю, сжимаясь на пальце Мака, и по-блядски скулю, утыкаясь в его плечо, чтобы хоть немного заглушить звуки. Сознание размыто, смазано, но я соображаю, что оставаться здесь нежелательно, и горячо шепчу, толкаясь бёдрами навстречу: — Второй этаж, Мак… Только не вынимай! — Да ну? — Максим лыбится, добавляет второй палец, растягивая задницу, и ловит мой рваный выдох губами. Дрожу, вцепляясь в плечи, подаваясь ягодицами назад и непроизвольно сжимаясь. Жарко. Сразу становится жарко до проступающей испарины, до пересыхающих губ. И почти больно. Но так остро, так обжигающе-горячо… — Как ты себе это представляешь, прелесть? — со смешком интересуется этот коварный кровопийца, практически вынимает пальцы, оглаживает растянутые края припухшей дырки, подаваясь ближе, тепло выдыхает на кожу, накрывает губами кадык и с глухим стоном засасывает, резко толкаясь на всю длину. Вскрикиваю, дрожа и выгибаясь, широко распахиваю глаза, запрокидывая голову, насколько позволяет стена, и глотаю раскалённый воздух. Как же! Губы сохнут. Башка кружится. Ни единой мысли. Густым вязким туманом возбуждения окутывает всё, сковывая здравый смысл по рукам и ногам. Но… Трезвею. Кажется, трезвею. Максим почти вынимает пальцы, оглаживает стояк сквозь джинсу и резко толкается глубже, быстро ритмично надавливая подушечками, кружа внутри. Беззвучно ору, выдыхая пар, отираясь мокрым лбом о кашемир пальто на плече, дрожу и шумно сглатываю. Пить… Перед мысленным взором навязчиво маячит воплощение словосочетания «по рукам и ногам». Подошва чёрного лакового сапога на ширинке, чёрная форма… Почему чёрная?.. Чья именно?.. Каскад серебристых кудрей из-под фуражки. Клыки в крови… Прокипячённая веревка узлами на руках. Оттянутый трикотаж плавок на заднице. Максим, сука! Беззвучно ору, сводя лопатки, вытягиваясь, запрокидывая голову и упираясь макушкой в стену. Звёзды перед распахнутыми глазами рассыпаются по потолку. Колотит просто. И ноги не держат нихера. Макс сцеловывает беззвучный крик с открытого рта и шепчет в растрескавшиеся губы: — Я постираю, — лыбится, падла, запускает вторую ладонь под пояс джинсов на животе, забирается пальцами под плавки, а после, сверкнув клыками, нагло, по-блядски облизывает подушечки. — Протрезвел? Макс мягко целует меня, мажет губами по веснушкам на переносице и шепчет на грани слышимости: — Отдышись, — даже возразить ничего не успеваю — так быстро он скрывается за углом. Совершенно бесшумно — даже старые половицы не скрипят. Мысли текут лениво и вяло, собрать себя воедино никак не получается, трикотаж трусов начинает неприятно липнуть к коже, и мне даже шевелиться не хочется. Какие личные дела, какие кабинеты?.. Хочется на такси домой и в горячую ванну. А после в постель, и дрыхнуть до полудня. — Оклемался? — Мак, встряхнув за плечо, довольно грубо выдергивает меня из сладостных мечтаний о мягкой постели, потрясает именно нужными ключами перед носом и подмигивает. — Веди. Мне даже не стыдно — этой эмоции просто нет. Но голова странным образом начинает соображать. Выдыхаю, выпрямляясь, перехватываю ладонью ключи и, мотнув башкой, чтобы как-то разогнать посторгазмную дымку, решительно направляюсь вперёд по пустому широкому коридору, увлекая Максима за собой. Протаскиваю через холл между старой и новой частью школы, тяну мимо кабинета трудов, актового зала, и не без усилий преодолев лестничный пролёт, останавливаюсь около стеклянных дверей второго этажа. Тюлевые цветные гардины колышутся от сквозняка. В окнах кошмарные щели. Холодно. Кажется, в пустых школьных коридорах завывает ветер. Зато из-за снега на улице, в школе светло, как днём. Но все равно жутко. Школа без детей — это жутко. И как-то зловеще даже. И в кабинете музыки, кажется, кто-то медленно нажимает какую-то клавишу пианино. Я вздрагиваю. — Ты чего? — недоумевает Макс, сжимая мои пальцы, в тёплой ладони. — Ничего, — мотнув головой, увлекаю его за собой, — послышалось. Нам прямо. Останавливаемся перед широкой дубовой дверью — именно за ней логово Вольдемара, и именно сюда этот гад вбухал кучу бюджетных, как он говорит, бабок. Замок добротный. В растерянности перебираю ключи, выискивая поновее, и, к счастью, сразу подбираю нужный. Дверь открывается почти беззвучно, и мы осторожно, озираясь по сторонам и едва дыша, входим внутрь. Сердце колотится как сумасшедшее. Нет, не страшно. Просто вот так — ночью, тайком — вломиться в кабинет директора для меня ново. — Мак, — шепчу, облизывая губу, — здесь у Леночки должна быть картотека. Странно. Сколько раз я был в этом кабинете, но сейчас всё видится другим. И эти стеллажи из тёмного дерева вдоль стен до самого потолка, и тяжёлые шторы… Словно это не среда обитания обычной секретарши, а старинная библиотека, и за резной дверью в кабинет Вольдемара скрывается, блин, философский камень — не меньше. Думаю, личные дела всё же где-то здесь. Скольжу взглядом по стеллажам, размышляя, с какого именно начать, и выбираю тот, до которого Леночка может дотянуться, не покидая рабочего места. И оказываюсь прав. Снизу, под рядами классных журналов в папках, рассортированных по классам, стопками лежат личные дела. Присаживаюсь на корточки и перебираю, выискивая 5-А. Нет. Попадаются первый, второй классы… — Маак, — шепчу, не оглядываясь. — Здесь только начальная школа. — Может, старшая там? — он кивает в сторону директорского кабинета и цепляет меня за рукав. — Идём, посмотрим. — Может…— задумчиво тяну, всё ещё оглядывая стеллажи, но на глаза попадаются лишь журналы по технике безопасности, какие-то методические пособия и другой хлам. А за дверью шкафа я обнаруживаю склады микроскопов и глобусов. — Мда… Пожалуй, всем самым интересным заведует Вольдемар, — осторожно закрываю шкаф и оборачиваюсь, впечатываясь в грудь Макса. Тот, ни секунды не теряясь, сразу облапывает мою жопу и тянет на себя, урча в изгиб шеи. — Маак! — выворачиваюсь из его рук и бурчу, краснея: — Сначала работа… — О, дааа, — тянет он с неприлично довольной лыбой. — Конечно, милый. Легко-то тебе рассуждать о работе в мокрых трусах. Холодно, небось… — Маак! — шиплю, зыркнув на него возмущённым взглядом. — А кто руки распускал? Прибить гада хочется! Нет! Заломать и выебать! Чтобы не умничал. И вообще… Кто у нас Харли?! Максим только ржёт, накрывает мою руку своей ладонью и поворачивает зажатый ключ до щелчка. — А глазки-то какие злые, прелесть! — выдыхает в ухо восхищённо. — Брось, Митька, я без злого умысла, — и распахивает передо мной дверь кабинета. — Идём. Почему-то входить в этот кабинет не хочется. Осадок после утренней встречи с его пренеприятным хозяином ещё остался. И выглядит сейчас всё так торжественно-пафосно. Кожаное кресло, на котором, как на троне, обычно восседает Вольдемар Эдуардович, кажется просто огромным. Полированный стол с массивными ножками начищен до зеркального блеска. Только сейчас обращаю внимание, насколько вся мебель вычурна и неуместна. — Мак? — оборачиваюсь в смятении, заглядывая в его улыбчивые изумрудные глаза. — Это он, да? И взгляд сразу находит тот самый шкаф с закрытой дверцей, из которой торчит резной ключ. Уверен, там то и скрывается всё, что нас интересует. — Кто? — Максим, явно вытащенный моим вопросом из глубоких дум, нисколько не касающихся работы, пытается проморгаться, хлопая длинными ресницами. — Мак! Включайся! — раздражённо роюсь в шкафу, потому что в нём есть, кажется, всё, кроме личного дела Андрюшки. — Здесь тоже пусто! Где же… Мак, блин! — тяжело выдыхаю и, скользнув к стеллажу, возвожу взгляд к потолку. — О чём ты думаешь вообще? На полках в тонком цветном пластике пометки с нумерацией классов. Тянусь к верхней папке, вздрагиваю и застываю. Мак накрывает ладонями полку на уровне солнечного сплетения, вжимается грудью в мои лопатки и, на грани слышимости, урчит довольным котом: — А как ты полагаешь, милый? — горячий выдох щекочет кожу, голос глубокий и низкий, тягучий, как патока. Пальцы дрожат. Папка выскальзывает и с гулким шлепком приземляется на паркет у ног. Когда пальцы Максима оказываются на пряжке моего ремня — понять не успеваю. Только вздрагиваю, цепляясь за полку, потому что Макс резко рвёт за бёдра к себе, отираясь о задницу, расстёгивая мои джинсы и накрывая тёплой ладонью влажный трикотаж. Ччёорт! Ну вот как? Как работать в таких условиях?! С трудом собранные в кучу мысли моментально меняют окрас, и я всхлипываю, прогибаясь, вжимаясь в Максима задницей. Рывком разворачиваюсь и впиваюсь в довольный усмехающийся рот, напираю, вынуждая пятиться, отступать назад, пока задница Макса не упирается в столешницу. Лунные блики облизывают его лицо, отчего растрепавшиеся волосы кажутся серебряными, и я нависаю над ним, упираясь ладонями в холодное дерево, заворожено вглядываюсь в топкие глаза Мака. Вклиниваю колено между бёдер, продолжая терзать припухший постанывающий рот, и с рыком кусаю за нижнюю губу. Мак с шумом выдыхает, стаскивает с меня куртку, выпутывая из рукавов, с шуршанием отбрасывает на пол, тут же запускает ладони под пайту, оглаживает бока, пересчитывает подушечками пальцев рёбра, очерчивает кубики пресса и с таким жаром отвечает, постанывая и вылизывая рот, засасывая и прикусывая до солоноватого дурманящего привкуса крови губы, что я пьянею моментально. Плыву. Башка кружится. Тело на каждое касание отзывается волной жара. В голове пустеет за секунды, будто все мысли вылетают оттуда со стрекотом. Затрудняюсь определить, чего я хочу больше, как хочу. Одно знаю точно — я хочу Максима. Не важно как. Рывком вытряхиваю его из пальто, стараясь не разрывать поцелуя. Кусаю, вылизываю, мажу губами по изгибу шеи и со стоном вгрызаюсь в подрагивающую жилку. Обжигает. Как же с ним! Руки хаотично шарят по телу Макса, стараясь освободить от одежды, потому что дико хочется ближе. Кожей к коже. Башку ведёт. Так остро и ярко, что почти нечем дышать. Оглаживаю губами место укуса и скольжу ниже. Рву за ворот рубашку, пуговицы которой со звоном рассыпаются по полу, и с урчанием быстрыми влажными короткими поцелуями осыпаю его скулы, ключицы, плечи. Опускаюсь чуть ниже, подтягивая его за бёдра к краю стола и, мазнув языком по рёбрам, вгрызаюсь в бок. И Мак стонет. Так открыто и честно, что хочется… Хочется каждую клеточку залюбить, каждый шрам зацеловать. Вжикнув молнией, рывком стаскиваю с него джинсы и облизываю голодным взглядом, сглатывая слюну. От соприкосновения голой задницы с холодной поверхностью стола Макс вздрагивает. Конечно! Кресло Вольдемара… Подхватываю Мака под ягодицы и в одно движение усаживаю в кресло рядом, сразу бухаясь на колени у его ног. Рывком развожу бёдра в стороны и зарываюсь лицом в пах, урча и порыкивая. — Мой, — засасываю фарфоровую кожу на внутренней стороне над коленом, оставляя яркую отметину. И выше. Ещё и ещё. Черчу языком влажную линию под резинкой трусов и скашиваю пьянючий взгляд снизу вверх, хрипло выдыхая: — Весь мой. — Твой, — шепчет Максим пересохшими губами на грани слышимости, накрывает мой затылок ладонью, с нажимом оглаживает, ероша волосы, едва ощутимо сжимая в кулаке, оттягивает, заглядывая в глаза, и, склоняясь, подаётся вперёд. Рвёт меня к себе за затылок, опаляет дыханием губы и сразу вгрызается, впиваясь, вылизывая, постанывая и буквально трахая. Тянет меня ближе, прижимая к груди, расстёгивая пайту, сдирая с плеч. Как оказываюсь поверх его бёдер — не понимаю. Просто жарко, несмотря на то, что обивка кресла обжигает холодом колени. Обнимаю Макса, скрещивая предплечья на его затылке, выгибаясь и запрокидывая голову, подставляя под жалящие поцелуи-укусы шею, ключицы и плечи. И так по-блядски стону, что голос эхом звенит, отражаясь от каждой стены, кажется, волной прокатывается по школьным коридорам. Кожей к коже. Грудью к груди. Наконец-то, бля, наконец-то! Сминаю под ладонями плечи Максима, оглаживаю шею, притягиваю за затылок, стискивая светлые локоны в кулаке, и всхлипываю, вздрагивая, протяжно выстанывая. Башка пьяно кружится, ненормальной, нездоровой эйфорией почти размазывает. Хочется до дрожи и скулежа, до звона в яйцах и тяжёлого выжигающего жара во всем теле. Не больно. Только щекотно и горячо от укуса. И хочется обдолбанно ржать, когда Мак слизывает струйку крови, стекающую по ключице. Сердце рёбра вышибает. От сбитого шумного дыхания сохнут губы. Ближе хочется. Вплотную. Раствориться. Вплавиться. Оплести всего руками и ногами. До хруста сжать. Вжать. Оставляю росчерк от коротких ногтей вдоль позвоночника, выгибаюсь на бёдрах Макса и прижимаю его теснее, притягивая за затылок, заставляя вгрызться в шею снова. Мак голодно утробно урчит и сглатывает, оглаживая бёдра и ягодицы, с нажимом проходясь ладонями по пояснице и бокам, по спине и рёбрам. Жарко. От каждого глотка хочется скулить. Возбуждением топит с головой. Макс глухо рыкает, на миг зависает, слизывая кровь с клыков, заглядывая в глаза каким-то звериным голодным взглядом, подхватывает под поясницу и ягодицы и в одно движение усаживает меня на столешницу. Нависает, сверкая глазами — и это почти страшно. Как оказываюсь распластанным на лопатках по холодному лакированному дереву — не знаю. Немного начинаю соображать, когда Максим сдирает джинсы с плавками, с ботинками, и одним клубком отбрасывает барахло прочь. Лежу на лакированной столешнице в пайте, сползшей до локтей, и в нелепых носках под сверкающим голодным взглядом одичавшего упыря. Страшно? Ни грамма. Только сильнее заводит. Подаюсь вперёд, сгребаю его за шею и рву на себя, оплетая ногами, прижимая грудью к груди, шепча в ухо на грани слышимости: — Как там, родной? Тридцать секунд? — улыбка получается, наверное, почти хищная — впрочем, какой учитель, такая и улыбка. — Если ты немедленно меня не трахнешь, я сам выебу тебя. — Да что ты? — Мак ехидничает сквозь рваное дыхание, с глухим рыком вгрызается в шею и жадно сглатывает кровь, сминая бока, облапывая бёдра. Нависает, глядя совершенно тёмными от разлившихся зрачков глазами, впивается в губы, больно прикусывая, целуя так, что горит всё. Коротко жарко выдыхает, упирается ладонями в столешницу и, перехватив за плечо, лихо впечатывает мордой в лакированное дерево. Сминает ягодицы, раздвигая подушечками больших пальцев, звонко шлёпает и, плюхнувшись в кресло, подтягивает за бёдра к краю стола. От давления на зажатый стояк хочется скулить. Мак оттягивает мошонку, оставляет под ней засос, смяв, раздвигает ягодицы и с глухим урчанием всасывает ещё припухшие пульсирующие края дырки, толкаясь внутрь языком. Широко лижет от мошонки до копчика пару раз, вгрызается в кожу на пояснице, на боку, на ягодице… Вскрикиваю, теряясь в ощущениях. Жарко и много. Так остро. Так… Максим перехватывает меня поперек пресса и одним рывком насаживает на стояк, удерживая, не позволяя отстраниться, прижимая к бёдрам. Звёзды рассыпаются. Почти оглушает. Непроизвольно ритмично сжимаюсь вокруг ствола, протяжно скулю, луплю ладонью по столешнице и выгибаюсь, почти вжимаясь в прохладное дерево взмокшим лбом. Горячо и много. Невыносимо остро. До дрожи на кончиках пальцев. До испарины, проступающей на коже крупными бисеринами. Всхлипываю на рваном выдохе, облизываю пересохшие губы, на пробу сжимаюсь вокруг стояка и, осознавая, что Мак больше не удерживает меня, приподнимаюсь, отталкиваясь от пола, практически позволяя стояку выскользнуть, всхлипывая от того, как он скользит внутри, как поддаются тугие мышцы, оглаживая ствол, и резко насаживаюсь снова, изворачиваясь. За затылок рву Мака к себе, вынуждая вгрызться в изгиб шеи, и протяжно выстанываю, срываясь на всхлипы. Жарко. И так невыносимо ярко. Приподнимаюсь и насаживаюсь ещё и ещё, быстрее, глубже, до шлепков кожи о кожу, до короткого всхлипа на каждом движении. Трясет. Колотит просто. Подаюсь вперёд, почти снимаясь с члена, оставляя внутри только головку, вытягиваюсь на прохладной столешнице и часто рвано всхлипываю. Максим отдышаться не позволяет. Притягивая за бёдра, толкается до упора, наращивая темп, почти выскальзывая и снова проникая на всю длину. Удерживает и под влажные шлепки быстро трахает короткими глубокими толчками. Нет сил уже ни орать, ни стонать. Только жалобно скулю, подаваясь навстречу, дрожа и сжимаясь, стискивая торец столешницы под пальцами до белеющих костяшек. Со звоном на пол падает канцелярский набор, с шорохом рассылаются бумаги из шлёпнувшейся папки. Все звуки как сквозь толщу воды. Хочется ещё быстрее и глубже, хочется всего Мака себе. Сжать внутри, удержать, не позволяя выскользнуть. Завожу руку за спину, сминаю его ягодицу и удерживаю. Может, секунд двадцать. На три вдоха не хватает. Макс перехватывает кисти, сжимает запястья под ладонями, с гулким звуком впечатывая в поверхность стола, и двигается в дурном темпе. От каждого нового толчка рассыпаются искры перед глазами. Глухо стону, всхлипывая и хватая пересохшими губами воздух, тщетно пытаюсь высвободить руки, но куда там. Макс бухается в кресло, не вынимая, рывком усаживая меня на свой стояк, удерживая на нем. Быстро облизывает ладонь, обжимает мой член и дрочит — не церемонясь, не нежничая, оттягивая мошонку, ритмично зажимая головку в кулаке. И я ору. Ору, запрокидывая голову и выгибаясь, неконтролируемо сжимаясь вокруг его стояка, оставляя на предплечьях и запястьях Максима царапины. И не слышу себя, не осознаю, не понимаю. Меня вышвыривает за грань, оглушая и размазывая. Растёкшись по столешнице мокрой спиной, силюсь выровнять дыхание, бездумно глядя в потолок, пока Мак собирает разбросанные шмотки и разлетевшиеся пуговицы, звенит ручками и шуршит бумагами. Всё как сквозь вату. Я вырубиться готов с голой жопой на этом столе. Максим присвистывает, склоняется надо мной и мягко целует в губы, улыбаясь. — Я личное дело твоего Андрея нашёл, — выдыхает почти победно. — Мы его со стола свалили. Ну, хватит валяться. Поднимайся. Жопу отморозишь, — лыбится, целует в кончик носа, и я обнимаю Макса за шею дрожащими руками, оплетаю ногами, скрещивая щиколотки на пояснице, просто повисаю на нем. Ну, вот как? Как ему удаётся быть таким?! На миг отпускает себя, а потом снова включает долбаный самоконтроль. Я же весь наизнанку! Вжимаюсь, стараясь забраться к нему под кожу, вдыхаю его, мягко касаясь губами виска, мочки уха. И не хочу разжимать объятий. И не холодно. Да и откуда этому холоду взяться, если я сердцем слышу его сердцебиение, если от жара дыхания до сих пор кружит голову. Максим подхватывает меня под ягодицы, оглаживает мокрую спину и хаотично зацеловывает губы и скулы, щёки и переносицу, слизывает капельки испарины с висков, ласкает губами отметины на шее, прижимает к груди и гладит, гладит везде. Коротко невесомо целует, поглаживает подушечкой большого пальца по щеке и заглядывает в глаза. — Митька, — голос мягкий и ласковый, почти бархатный. — Давай, собирайся. Скоро сереть начнет. Домой пора. Он дарит мне, кажется, всю свою нежность, всего себя, и я снова хочу сказать: — Люблю, — но, не решаюсь. Только ловлю его губы, мягко целую и тепло выдыхаю: — Даже спичка не догорит. Механически одеваюсь, окидываю взглядом место погрома и удивлённо присвистываю. Всё на своих местах. Даже стол кажется нетронутым — отливает зеркальной поверхностью. — Мак? — разглядываю папку в его руках. — Это то, что мы искали? — Ну да, — улыбается мой упырь, застёгивая пальто. — Это оригинал. Ксерокопия у меня во внутреннем кармане. Я быстренько верну ключи, и валим? — Но когда?.. — ошарашенно хлопаю ресницами и закусываю губу, чувствуя себя… Блядь! Я ведь только мешался у него под ногами! Совершенно бесполезный, тупой придурок. — Да, а… Постой, а как ты вернёшь ключи? Егоровна… Думаешь, мы не разбудили старушку своими… моими… — Пока ты ловил приход, сладкий, — Макс улыбается, тягуче целует в губы и ерошит влажные волосы на макушке. — А ключи верну… — хмыкает, изображает мыслительный процесс и упирается ягодицами в торец столешницы. — Я ж ужас, летящий на крыльях ночи, — ржёт совершенно придурковато, наигранным демоническим смехом, срывается на обычный и выдыхает. — Пара быстрых движений, незаметных человеческому глазу. Иногда это полезно. Даже если бабка не спит, она меня не заметит. Идём! Я курить хочу!